Submission

      Очередной день в этом проклятом бункере. Очередной день, когда нужно надевать скафандр, в котором неудобно двигаться, просто для того, чтобы остаться в живых. Чтобы не задохнуться от концентрированного времени, о котором раньше никогда не приходилось думать. Очередной день, когда нужно чинить бункер ведь он, каким-то образом, постоянно ломается. Очередной день в компании самой невыносимой дамы с несколькими ртами, которая раздражает всех одним лишь своим присутствием. Очередной день, когда бегаешь по квартирам, словно мародёр, в попытках найти воду и еду: заглядываешь в каждую улочку, в каждый уголок, в каждую квартиру, в каждый дом, но не находишь ни пропитания, ни новых экстренных аккумуляторов. Очередной день, когда кроме двух сожителей не осталось никого с кем бы можно было поговорить. Очередной день, когда остаёшься со своей болью наедине, ведь ни бывшая коллега, ни тем более привязанный мироходец, не поймут твоих страданий, твоих переживаний. Очередной день, когда ты засыпаешь под свет и звук работы генераторов в бункере. Очередной день, когда попадаешь под кислотный дождь или песчаную бурю, и всё равно выходишь — ведь еды нет, а поддерживать жизнь в своём бренном теле как-то надо. Очередной день ожидания того, кто, кажется, и забыл, что ты вообще существуешь.       Не то чтобы его действительно можно винить — восстановление после отвязки и Организация, которая держит в ежовых рукавицах, не даёт сделать и шагу. Но в действительности не винить его очень тяжело, когда вчера, завтра, сегодня, неделю назад и месяц спустя сливаются в один день. Когда с каждым разом ты всё более приближена к обычным людям, чем была когда-либо. Сложно не винить, когда приходиться искать утешения в книгах и заново учиться, выкидывая всё, что было в прошлом, так просто откидывая все саботажи, всю работу, все свои усилия. Сложно не винить, когда не можешь ничего сделать. Сложно не винить, когда остаёшься не просто бесполезной, но ещё и без возможности контролировать, без возможности знать, без возможности быть уверенной, что твоему другу не промыли мозги или он не находится в подвалах, ведь был неугоден.       Сложно существовать таким образом, когда нет ни какого-то определения времени, не опоры под ногами. Существовать с таким чувством неизвестности — само по себе невыносимо, а среда, в которой тебя может убить простой выход на улицу, увеличивает эти пытки десятикратно.       Иногда, даже, появляются мысли всё бросить: бросить бывшую коллегу, которая каждый день выносит мозг и только требует, требует и требует, не отдавая ничего взамен. Хочется бросить и, вроде как, друга, который, хоть и относится к ней с пониманием, но иногда тоже бесит своим вечным флиртом.       В таком случае появляется логичный вопрос: а почему она не ушла? Опять же таки, из-за своего друга-мироходца, который стал ей дорог, хоть она это и отрицает. И из-за того, что он для неё — не случайный прохожий, оставлять его одного совсем не хочется: видно ведь, что держится он только за счёт своей подруги, алкоголя и Мистера О'Флафферти. А, ну ещё и собственной силы воли. Но на такой достаточно шаткой надежде, которая уничтожается однообразными, одинокими и невыносимыми днями, полными борьбы за выживание, долго не протянешь, будь ты даже Первым.       Какое-то время было тяжело, но она мирилась и приспосабливалась: изучала здешнюю единицу времени, чинила бункер, искала еду, общалась с другом ни о чём. Сначала это действительно было относительно легко — в конце концов, каждый штурмовик должен уметь приспосабливаться к окружающей среде и ситуации в целом.       Но потом что-то пошло не так: книги стали скучными, выходить за едой не хотелось, чинить ничего не хотелось, изучать ничего не хотелось, а сожители начали раздражать тогда, когда они просто находились с ней в одном пространстве.       Дальше она всё чётче и чётче вспоминала свою прошлую жизнь до отвязки. И ладно если бы это были просто воспоминания, но она не могла оставаться к ним равнодушной, как это было раньше: воспоминания действительно начали иметь значение и отзываться какими-то непонятными чувствами в груди. Это вызывало вопросы, растерянность и недовольство: штурмовиков не учили эмоциям — они были чем-то вроде машин для убийств, обученными для того, чтобы лишать жизни, не задаваясь вопросами о всякой морали. Им, как и всем рядовым сотрудникам не рассказывали, что можно привязаться обратно, а соответственно не было никаких инструкций или протоколов на такой случай.       Чувство растерянности, бесполезности и непонимания что делать, были вишенкой на торте. Что делать? Что вообще происходит в Синклите? Каков дальнейший план? Каковы успехи? Удалось ли узнать что-то новое? Жив ли вообще двойной агент? Как скоро Организация перестанет дурачить своих же сотрудников? Продвинулись ли они вообще? Все эти вопросы оставались без ответа, возвращаясь по ночам и мучая бессонный разум.       Таким образом, повторная отвязка оказалась закономерным исходом. Процедура пространственно временной дематериализации дала возможность опять стать непосредственной участницей операции, и быть в курсе последних новостей. Не ходить в этом чертовски неудобном скафандре и бороться за выживание, а также возможность перемещаться без боли, как и остальные сотрудники. В рамках концентрированного времени, когда ты существуешь, а не живёшь, все эти удобства выглядели всё более и более привлекательно.       Однако она понимала, что не может так просто отвязаться. Она не может бросить друга, она не может вернуться в Организацию, где её будут презирать коллеги и где она получит нагоняй от начальства. Она не хочет возвращаться, ведь возвращение будет означать, что её протест ничего не значил, что её позиция и слова ничего не стоили, раз она вернулась к тем, от кого ушла с очевидным намерением никогда не вернуться.       Также есть и невыносимая коллега под боком, которая ушла просто из-за того, что на неё свалилось много работы. Причина её ухода очень незначительной и большинство бы даже не обратило внимание на увеличение работы, но она обратила. И ушла. Ушла и спустя столько времени, проведённого в той же убивающей среде концентрированного времени, она не только не захотела вернуться, но и даже приспособилась к условиям. А ведь все, кто её знал, подумали бы, что любящая комфорт и с ещё одной парой ртов, которые нужно кормить, она бы ни за что не отказалась от комфортных условий. Однако, как оказалось, они все ошибались — у неё были принципы.       И если даже у неё были принципы, хотя она не штурмовик, то как будет выглядеть она, Лайетана Каталонес, одна из лучших, если так просто откажется от своих принципов из-за трудных условий? Да её поднимут на смех и никогда не воспримут всерьёз! Все будут относится ко всем её грубым словам и резким высказываниям так, как родитель относится к истерике своего ребёнка! Она же, по итогу, ничего не добьётся, если обратно вернётся в Организацию — в конце концов, какой смысл в огне, который легко потушить? Или в стержне, который можно согнуть?       К чему вообще было всё это высокомерие, вся эта бравада, все эти принципы и взгляды, если они оказались бесполезны против желания иметь тот же уровень комфорта, который был в Синклите, несмотря на кардинально другие условия? К чему вся эта сила и храбрость, если всё это оказалось ничем? Чем она по-итогу гордилась, если сейчас готовиться к повторной отвязке? Чего её слова и предостережения по поводу ПВД вообще стоили, если она самолично согласилась на подобную опасную для жизни процедуру?       Ответ простой, но неутешительный — невыносимость такого существования. Точнее, отсутствие внутренней силы, учитывая, что в равных с ней условиях находились ещё два существа, одно из которых было даже не отвязанным. Но, конечно, она себе в этом не признается. Конечно она скажет, что так будет лучше, что это ради изменений в Организации и всё такое. Да, если поразмыслить, то причина отвязки звучит максимально логично и как единственный благоприятный вариант развития событий, однако прямо с ней в одном пространстве жила бывшая коллега с совершенной иной точкой зрения на эту ситуацию.       В итоге, как бы сильно Лайетана не топила за свою отвязку, она понимает, что будь она морально сильнее, будь её протест более долгим и явным, будь она более непредсказуемой, не отвязываясь, как того ожидала от неё Организация, исход мог бы быть другим.                                     ***       Отвязываться было больно, особенно когда это делает твой супервайзер и друг по несчастью, но Лайетана справилась. Да, это было больно, да это было страшно. Да, казалось, будто бы твоё тело — каждый нерв, каждую клеточку, каждую косточку, каждый сустав — разбирают на части и собирают вновь. Ощущение, будто бы тебя из раза в раз убивают, но ты всё не умираешь и не умираешь, а потом и вовсе возвращаешься вновь. Тело ломают всё в новых местах, прямо так, чтобы больше не расти, чтобы время не имело власти над отвязанным существом.       Разум так же не отставал — страх от отвязки сделал процедуру в несколько раз более болезненной. Также, Лайетана испытала то, о чём она раньше читала только в книгах или слышала от наполовину бессмертных выживших: ты в прошлом, настоящем и будущем одновременно. Ты — переполненый, пустой и удовлетворительно заполненный стакан, в который одновременно и льют воду, и не льют, и никогда впринцепе не начинали лить. Однако, в случае Каталонес, к этому ощущению ещё добавились и воспоминания всех её версий в бесконечном множестве веток. Маленькая девочка, которая не умеет даже ползать, трудный подросток, достойная правительница, хрупкая старушка — все версии Лайетаны из разных веток исчезли, оставив лишь одну единственную Лайетану Каталонес из бесконечного множества таких же.       Несмотря на такие игры разума, несмотря на боль, которую обычное, смертное, человеческое тело не должно было быть способно пережить, но тем не менее оно пережило. Несмотря на ужаснейшее чувство, когда каждая клетка в теле будто бы перестраивается под условия вне времени, и несмотря на туман в голове, сильную чувствительность во всём теле и дезориентацию, Лайетана пережила. С громко стучащим сердцем, паникой и мутным сознанием, но она пережила. Пережила, хотя, по тому, что она чувствовала, её тело не должно было быть способным пережить повторно такую ужасную процедуру, которая заставляет часть внутренних и внешних процессов в теле остановиться.       Лайетана Каталонес — первая в истории Организации штурмовик, которая не только смогла привязаться обратно, но и не умерла. Она, даже, кажется, осталась в здравом уме. По идее, на Лайетану должны смотреть с выпученными глазами и снизу вверх, задавая множество вопросов типа "а как это было". Но штурмовики, которые не знают о том, что их коллега отвязалась и привязалась обратно, — совет директоров, ведь, решил удобно умолчать об этом — не встретили Каталонес так радушно, как она ожидала.       Косые взгляды, шёпот, смешки — вот чем Лайетану поприветствовал коллектив, который когда-то безгранично её уважал. Вот чем Каталонес встретили люди, и не совсем люди, которые когда-то подходили к ней за советом. Существа, которые с радостью подходили и общались с ней, которым Лайя помогала, с которыми ела за одним столом и с которыми она иногда играла в вагоне развлечений. Все эти штурмовики, все до единого, либо уважали Каталонес, либо относились к ней достаточно положительно. Лайетана была в какой-то степени душой компании и имела много связей и с другими отделами — так сказать, идеальный сотрудник и штурмовик.       Нахождение Лайетаны в такой среде, где её уважают и обожают, заставило Каталонес забыть, какие всё-таки штурмовики идиоты, когда дело касается эмоций. За всей этой всеобщей благосклонностью к своей персоне Лайетана забыла, что у штурмовиков напрочь отсутствует эмпатия — ведь, как можно стать машиной для убийств, будучи эмпатом, а соответственно иметь хоть какие ни какие моральные ценности?       Из-за отсутствия эмпатии штурмовики не только плохо сопереживают окружающим, но они ещё и ужасные сплетники. "Лайетана Каталонес вернулась? Так почему бы её не пообсуждать, словно она — очередная сплетня, а не кто-то, кто смог отвязаться дважды и знает всю подноготную Организации?" — вероятно думают коллеги Лайетаны, совсем не скрывая своего интереса. Но что более отвратительно — Каталонес действительно не воспринимают всерьёз, считая, что её идеи ничего не стоят всячески подкалывая, мол "вернулась, наконец, блудная дочь".       В итоге, сама того не хотя, Лайетана, из одной из самых уважаемых сотрудниц в отделе исполнения решений, превратилась в посмешище и новый повод для сплетен. С одной стороны, это не удивляет Каталонес: учитывая, насколько её коллеги любят драму и зрелища, что аж решили создать подпольные бои, у них не хватит интеллекта, чтобы догадаться о причине возвращения Лайетаны. Ну или хотя бы не доставать её вопросами и ничем не прикрытыми сплетнями, пока Каталонес ещё не отошла от отвязки.       Конечно же, у её коллег-идиотов не хватило ума. Они, как только Лайетана вышла из своей кровати, сразу же полезли на рожон. Это было во много раз более раздражающим, потому что момент для того, чтобы лезть к Каталонес, штурмовики подобрали максимально неподходящий. Момент, когда она ещё не отошла от неприятного разговора с супервайзером, который, прикрываясь заботой, — а на самом деле заботясь о своей шкуре и шкуре Лололошки — запретил ей идти. Видите ли, "она недостаточно выздоровела после отвязки". И ведь Малецки даже в голову не пришло, что Лайетана, как владелица своего тела, лучше, чем кто-либо другой знает свои пределы! Конечно, ей действительно не то чтобы хорошо, но сил у неё хватит, чтобы отправиться в подвалы и наконец вытащить своего дорогого друга.       Каталонес, хоть и чувствовует себя плохо, но не зря является одним из лучших штурмовиков, поэтому победить крылатого наглого коллегу, который не следил за своим грязным ртом, не составило особого труда. Когда она, еле стоявшая на ногах, с затуманенными мыслями, с ужасной концентрацией, с дрожью во всём теле и ужасной слабостью победила, Лайетана не почувствовала удовлетворения. Она почувствовала гнев: он тёк по её венам, словно раскалённая лава, отравляя всё её существо. Каталонес была очень и очень зла: на штурмовиков, на своего супервайзера, на своих фальшивых друзей, на всех-всех-всех! Так и хотелось что-нибудь разбить, и желательно, чтобы это была чья-то голова.       Однако тут возникает проблема: на равне с гневом Лайетана чувствовала и ужасную боль не только в голове, но и во всём теле. А ведь раньше она могла избить с десяток таких ублюдков и даже не вспотеть! Видимо, побочные эффекты от отвязки берут своё. Невольно начинают подкрадываться мысли, что Малецки был прав, но Каталонес быстро их отметает — не может же быть, чтобы её непосредственный супервайзер просто хотел держать её в стороне ради собственной безопасности! Очевидно, что кругом одни лжецы, и лишь Тристан всегда говорил правду без прикрас, не пытаясь водить за нос. «Чёрт, голова болит...»—Лайетана трёт глаза, чувствуя, как нарастает давление в черепной коробке—«Мне точно нужно в вагон-стацио-» «О, агент Каталонес, а вот и вы!»       Лайетана замирает на месте. Этот голос — голос Стальной леди и единственной, кого видели другие сотрудники из всего совета директоров. Она не просто одна из совета директоров, она — ходячая загадка. Она та, кого либо ненавидят, либо бояться. И раз кто-то вроде Стальной леди подошёл к ней, к Лайетане, то это определённо не чтобы завести светский разговор или похвалить за успехи в работе. В конце концов, Каталонес ни с того ни с сего исчезла, при этом будучи активной участницей различной деятельности по подрыву работы Организации. «Луиза..?»—Лайетана обернулась и посмотрела на Де Саль: та же расслабленная поза, та же короткая причёска, та же униформа, подчёркивающая особый статус Стальной леди и, в довершении всего образа, этот обманчиво добродушный взгляд. «Она самая»—Луиза закивала, улыбнувшись, словно кошка, которая объелась сливок. Каталонес стало неспокойно—«У Вас найдётся метр-другой, чтобы переговорить со мной наедине?» «К-конечно...»—согласилась Лайетана, понимая, что это очередной выбор без выбора, а соответственно противостояние и отказы бессмысленны. «Замечательно!»—ответила Де Саль, не скрывая своего не впечатлённого положительным ответом выражение лица. Каталонес мысленно закатила глаза: да, Луиза может знать всё наверняка, но можно же было хотя бы сделать вид, что она удивлена!—«Тогда жду Вас в Вашем карманном измерении». «Луиза хочет переговорить со мной?! Такого ни разу не случалось... Наверное, меня ожидает страшное наказание. Иначе зачем бы высшему руководству разговаривать с простым штурмовиком вроде меня?»—Лайетана, к которой до этого никогда не подходила Луиза, но подошла сейчас, когда стало очевидным упорство Каталонес изменить правила игры, заподозрила неладное. Такое внимание к её персоне как минимум странно, а как максимум — подозрительно.       Лайетана ещё тогда, ещё до того, как оказаться в своей кровати знала, что идёт прямо в лапы к дьяволу. Каталонес знала, что это не кончится хорошо ни для неё, ни для её ментального здоровья. Так почему она всё-таки пошла? Как минимум, она держит своё слово, а как максимум — Де Саль настигнет её, как бы далеко она не пыталась убежать. Да и Лайетана не то чтобы хочет пытаться: бежать от той, кому известно всё наперёд — изначально ужасная затея. А если считать, что у Каталонес ужасная репутация из-за её действий против Организации, то исход очередного побега ясен как день.       Таким образом, Лайетана оказывается в своём карманном измерении наедине со Стальной леди. К удивлению Каталонес, Де Саль предложила Лайетане сотрудничество: Каталонес предлагает идеи по улучшению работы Организации, а сама Луиза прислушивается, и по итогу они приходят к консенсусу, чтобы изменить правила Синклита к лучшему. Очевидно, Лайетана соглашается — это же просто мечта, когда высшее руководство само изъявило желание изменить процессы в Синклите! Это же то, чего и она, и Тристан так долго хотели! А ведь всего-то надо было убежать на время, чтобы все в руководстве поняли, что таких штурмовиков, как Лайетана Каталонес, по пальцам одной руки пересчитать можно. «Замечательно!»—радостно говорит Луиза на положительный ответ Лайетаны—«Агент, я безумно рада, что Вы согласились... Хотя я в Вас и не сомневалась!»—продолжает Де Саль, даже не скрывая, что знала исход этого разговора наперёд—«Я уже много километров к Вам присматриваюсь...»—Луиза положила ногу на ногу, чуть улыбаясь—«Вы нам идеально подходите — и весь совет директоров со мной согласен». «Совет директоров?!»—Каталонес удивлённо смотрит на Де Саль. Сам совет директоров заинтересовался ей? Звучит как что-то из её фантазий о справедливой Организации, которая обязательно прислушается к жалобам рядовых сотрудников, а не подавит их. Но возможно, лишь возможно, мечты наконец стали реальностью? «Ну конечно, я ведь не могу действовать только от своего лица»—отвечает Луиза, чуть пожимая плечами—«Однако, Лайетана, нам нужно убедиться, что Вы полностью на нашей стороне. Сами понимаете: Ваше поведение за последние километры даёт некоторый простор для сомнений. Поэтому, агент, мы хотим дать Вам небольшое задание в качестве проверки».       Задание оказывается четвёртого уровня секретности, хотя их всего три, и заключается оно в ликвидации двух оставшихся выживших, чтобы закрыть ветку. Эти выжившие — Стелла Песада и... Вальдхар.       В этот момент, когда Каталонес дочитывает своё задание до конца, она не верит тому, что прочитала. Этого же не может быть, верно? Они же, они же подстроили смерть Вальда... Как так?! Неужели... Организация и об этом знала, да? Интересно, о чём они не знают. Хотя нет, не интересно — уже давно известно, что они знают, как всё должно сложиться, какое решение по итогу будет принято. Они знают и совсем этого не скрывают. И когда знаешь, что им всё известно наперёд, невольно начинаешь видеть странности.       Но они же предложили сотрудничество, верно? Де Саль сказала, что они вместе реформируют и изменят Синклит к лучшему! Она сказала, что к ней, талантливой, но тем не менее рядовой сотруднице, присмотрелся сам совет директоров! Де Саль сказала, что Лайетана — особенная, и что её идеи очень ценны и важны для Организации! А потом она просто даёт такое задание?! «Они хотят, чтобы я убила Стеллу и Вальдхара, тем самым доказав свою преданность и положив начало нашему сотрудничеству».       Пазл наконец сложился. Каталонес истерично смеётся.       Она смеётся до слёз и боли в животе. Смеётся, пока её слабое тело не выдерживает и не роняет её на пол своей кровати. Смеётся, пока не начинают выходить лишь хрипы из-за невозможности вздохнуть полной грудью. Она смеётся громко, насмешливо и истерично: над собой, над Организацией и над Луизой.       Чего они вообще ожидали? Что она действительно пойдёт убивать друга и, пусть и невыносимую, но всё же не заслужившую такую смерть, бывшую коллегу? Они действительно ожидали, что Каталонес будет настолько не в себе после отвязки и пойдёт убивать своих же? Они действительно думали, что фразы о "сотрудничестве" и "незаменимой сотруднице" не будут смотреться как лапша на уши, когда они сразу же после этого захотят устроить так называемую проверку, предлагая Лайетане убить Вальдхара и Стеллу?       Какие же они глупцы, раз полагают, что она, Лайетана Каталонес, которая с лёгкостью способна раскрыть ложь Организации, действительно поведётся на такую очевидную попытку воспользоваться её ослабевшим, после пространственно временной дематериализации, состоянием. Это же даже звучит жалко! Однако судя по фразам Де Саль и тому, как она не сомневается, что Лайетана пройдёт так называемую проверку, Каталонес действительно убила Вальдхара и Стеллу. Вернее, убила та Лайетана, которой все эти речи о сотрудничестве и изменении работы Организации к лучшему вскружили голову. Убила та Лайетана, которая посчитала, что подобная проверка — всего лишь проверка, а не очевидное желание избавиться от слишком долгоживущих существ в, по идее, мёртвой ветке. Убила та Лайетана, у которой слишком сильно помутился рассудок после ПВД, отчего она забыла о том, что сама вдалбливала Лололошке с самой их первой встречи. Убила та Лайетана, которая слишком сильно положилась на эмоции, забыв, что все совершают ошибки, и это не делает ни Лололошку, ни Малецки, ни Вальдхара плохими людьми.       Однако эта Лайетана — не та, которая убила Вальда и Стеллу и не та, которая повелась на сладкие речи, ведь она знает лучше. Она знает, что вполне можно изменить то будущее, которое знает высшее руководство, как уже сделал Лололошка, не убив Вальдхара. Каталонес знает, что это создаст мёртворождённую ветку, и что будет переполох, но тем не менее, они будут живы.       Она также знает, что это будет не акт смирения, каковым является выполнение этой проверки на "отлично", а акт протеста: Лайетана покажет, что принципы её и Тристана действительно чего-то стоят. Она покажет всем, что Организация лжёт, когда появится мёртворождённая ветка из ветки, которой, по идеи, не существует, ведь она закрыта. Этот акт неповиновения и протеста будет более глобальным и не так сильно обречён на провал, чем сотрудничество, которое может заключаться в том, что Каталонес могут просто использовать. Потому что кто сказал, что они выпустят Тристана из подвалов? Кто сказал, что консенсус не будет заключаться в том, что у Лайетаны просто будет иллюзия контроля? «Решено! Я не буду выполнять это задание!»—Каталонес убирает планшет, чувствуя, что наполняется решимостью и мыслит на удивление ясно—«Всё-таки, Организация — те ещё хитрюги и верить их бреду, развесив уши, действительно не стоит»—Лайетана бросает взгляд на свой дневник, в который она записывала циклы, проведённые в Синклите—«Ты гордишься мной, Тристан? Гордишься, что я смогла раскусить этих ублюдков и собираюсь сделать самый масштабный акт протеста, который ты когда-либо мог себе представить? Ты вообще мог себе вообразить, что когда-либо мне будет доступна такая огромная область знаний? Надеюсь, ты действительно гордишься, Тристан».       Каталонес выдохнула и пошла в комнату для медитаций, желая не только отвлечься, но и унять боль, не прибегая к вагону-стационару. Лайетана села в позу лотоса на коврике и посмотрела на декоративные цветы на полу, которые ей подарил Тристан, чтобы сделать это место более уютным — это, в общем, и была его идея сделать комнату для медитации. Но сейчас она здесь не для медитации, а для того, чтобы успокоить нервы и подготовиться: она знала, что Луиза опять придёт, и Каталонес должна быть готовой к повторной встречи, чтобы не повестись на изощрённые манипуляции одной из директрис.       Что и следовало ожидать, через несколько метров появилась Луиза, которая, заприметив сотрудницу в другой комнате, поспешила туда. Шаги Стальной леди, несмотря на размеренность, были напряжёнными, словно у неё не до конца сгибаются колени. Де Саль прошла в место, где раньше Тристан и Лайетана делились секретами, словно эта комната — её личная территория. На лице играла добродушная, но натянутая улыбка. Каталонес не ответила на эту улыбку, сохранив равнодушное выражение лица, даже если от ауры, которую излучала Луиза, бежали мурашки по спине. «Агент Каталонес, Вы, кажется, должны быть на задании-проверке, разве нет?»—Луиза нагнулась к Лайетане, приоткрывая бирюзовые глаза, полные раздражения. «Должна»—Каталонес встретила взгляд одной из представителей высшего руководства, не дрогнув. Её голос оставался твёрдым, а поза — относительно расслабленной. Воспоминания о Тристане и мысли о том, как далеко Лайетана продвинулась, придавали ей сил и смелости в противостоянии против начальницы. «Так почему же Вы не на задании? Что-то случилось? Вам всё ещё плохо после отвязки?»—спросила Луиза, наклонив голову в бок. Её голос и взгляд выражали беспокойство. У Каталонес свело скулы: она понимала, что это лишь фальшивка, лишь образ. Единственное, чего Лайетана не понимала, так это смысл всего этого спектакля перед ней, когда они обе знают, что ей известна правда. Или, по крайней мере, часть этой правды. «Вы действительно не понимаете?»—Каталонес наклоняет голову в бок, чувствуя, как нарастает раздражение. «О чём Вы говорите, агент?»—не понимающе спрашивает Де Саль, строя из себя дурочку—«Если Вас смутило какое-либо из моих действий или у Вас есть вопросы — скажите об этом прямо, пожалуйста. Честность — одно из главных качеств, когда дело доходит до сотрудничества. Мы должны быть честными, Каталонес»—Луиза обворожительно улыбнулась, заглядывая в гетерохромные глаза Лайетаны—«Я была с Вами честна, агент. Пришла и Ваша очередь».       И Лайетана действительно практически повелась. Все эти разговоры про честность, все эти улыбки, фальшивое беспокойство — всё это практически заставило Каталонес поверить, что Де Саль не врёт. Вся эта ложь, вся эта лапша на уши практически на неё сработали. Эти бездонные, словно вода, в которой видно дно колодца, глаза были такими завораживающими и гипнотизирующими, что Лайетана практически поверила. Единственное, что удержало Каталонес от того, что она снова повелась бы на манипуляцию — мягкий коврик, на котором она сидит.       Этот коврик помог вспомнить Лайетане о Тристане, о том, что действительно имеет значение. Мягкость помогла вспомнить, насколько далеко Каталонес продвинулась и что в будущем она продвинется ещё дальше, устроив самый большой акт сопротивления, который когда-либо видел Синклит. Лайетана станет первым шагом к изменениям, но она будет следовать по своему собственному пути. И никакая Стальная леди не убедит её в обратном. «Вы хотите честности?»—Каталонес усмехается—«Хорошо»—она выдерживает паузу, наслаждаясь, как за ожидающим выражением лица Де Саль то и дело мелькает раздражение с нетерпением—«Я не буду выполнять это задание».       Тишина. Луиза смотрит в глаза Лайетане, а та — в ответ. Доминирующий бирюзовый встречается с мягким синим и фиолетовым, но бирюза оказывается не способна прогнуть два разных, но близких цвета. Она оказывается не способна победить, ведь изначально у оппонентки было преимущество, а именно надежда, вера и упрямство. То самое упрямство, из-за которого Каталонес иногда становилась совершенно невыносимой. Та самая надежда и вера, которую ей подарил Тристан и которая продолжала жить благодаря Лололошке и Вальдхару. Лайетану не сломить, сколько бы Стальная леди не пыталась. «Агент Каталонес, Вы, кажется, неправильно меня поняли»—на лицо Луизы вернулась улыбка, но она была натянутой. Каталонес уверена, что если бы Де Саль не решила прикрыть глаза, то в них было бы сконцентрировано всё раздражение мультивселенной—«Я имела в виду честность, а не ненужное в нашем случае упрямство». «Я всё правильно поняла и высказала Вам своё честное мнение»—Лайетана, сложила руки на груди, приподняв бровь—«Неужели Вы вдруг решили отступить от одного из главных качеств для продуктивного сотрудничества, просто потому, что Вам не понравился мой ответ?» «Нет, конечно нет! Как Вам такое в голову взбрело, агент?!»—с удивлением ответила Де Саль. Её бровь дёрнулась в раздражении—«Мы действительно заботимся о том, чтобы Вам было комфортно! И мы действительно хотим, чтобы это, безусловно, революционное для всего Синклита сотрудничество состоялось, но Вы поймите, Каталонес, задания для выполнение обязательно — оно является проверкой Вашей преданности. Мы, совет директоров, хотим быть уверены в Вас, но как это возможно, если Вы не хотите давать нам оснований быть в Вас уверенными?» «Я… Я понимаю»—Лайетана опустила взгляд, рассматривая ворсинки на белоснежном коврике.       Речи Луизы звучат так сладко, что им так и хочется поверить, но Каталонес не собирается сдаваться. Хотя, ей трудно не признать, что этот обмен словами выиграла Де Саль. Однако Лайетана знает, что практически любой спор можно выиграть, просто будучи до чёртиков упрямой, чем Каталонес и собирается воспользоваться. «Замечательно! Я рада, что смогла донести до Вас насколько это проверка важна для нашего сотрудничества и всего Синклита в целом!»—Луиза широко улыбнулась, открыв глаза—«Так что, агент, Вы пойдёте прямо сейчас?» «Я не пойду»—Лайетана качает головой, поднимая взгляд с ковра. «Агент Каталонес, у Вас всё ещё остались какие-то нерешённые проблемы?»—спросила Луиза, нагнувшись ещё ближе. «Нет. Я просто не хочу и не буду выполнять это задание»—твёрдо ответила Каталонес, нахмурив брови—«Делаете с этим что хотите».       Луиза удивлённо посмотрела на Лайетану. В её взгляде за сантиметр промелькнуло много различных эмоций: удивление, растерянность, раздражение, негодование, презрение. Однако, в итоге, в бирюзовых омутах осталось лишь равнодушие, а на лицо вернулась дежурная улыбка. Каталонес знала, что её заявление заметно подпортило настроение Стальной леди. Неприятно, что фигуры на шахматной доске начинают ходить самостоятельно и больше нет способа, которым чужая рука могла бы ими управлять, не так ли? «Агент Каталонес, Вы, кажется, неправильно меня поняли»—Луиза нагнулась ещё ниже, пытаясь своим взглядом заглянуть прямо в душу. Она пыталась заставить Лайетану сказать то, что Де Саль хочет услышать, оказывая своим авторитетом и более высоким статусом давления на Каталонес. Но Лайетана возможно и будет дрожать от волнения и страха, но не отступит от своих слов и принципов. Особенно, когда она как никогда близка к тому, чтобы достичь их с Тристаном совместной цели. «Всё я правильно поняла»—твёрдо ответила Каталонес, хмуря брови. Она не позволит Де Саль уйти довольной. «Агент Каталонес, не спешите принимать поспешные решения! Такой уникальный шанс предоставляется Вам одной из десятков тысяч! Ну разве это не чудесно?»—фальшивый позитив так и пёр из Луизы, что заставило Лайю поморщится—«Разве это не шанс попробовать? К тому же, что в этой ветке такого, что Вы не хотите её закрывать?» «Нет спасибо, мне не нужен Ваш шанс. А ответ на последний вопрос Вам уже давно известен»—ответила Лайетана, стараясь сохранять спокойствие несмотря на то, что каждое слово Луизы было провокацией и било по слабым местам без брони. Будь Каталонес менее вменяемой и менее сопротивляющейся — Стальной леди не пришлось бы стараться так сильно и играть в такие подлые игры. «Нет?»—Луиза присела на корточки, оказавшись на одном уровне с Лайетаной. Она печально выдохнула, смотря в глаза штурмовика, словно побитый котёнок—«Какая жалость для всего совета директоров, что человек с такими, безусловно, революционными идеями находится относительно невысоко в иерархии Организации! Я и совет директоров очень хотели бы с Вами работать, агент Каталонес, и с радостью бы-» «Хватит нести эту чушь, Де Саль!»—Лайетана вскочила, возвышаясь над начальницей, словно грозовая туча—«Я не хочу слышать примерно ничего из твоего лживого рта о том, что «какая жалость для всего совета директоров, что я отказалась, бла-бла-бла»! Я уже сыта по горло всей этой ложью!»       Каталонес переводит дыхание после своей гневной тирады, чувствуя, как головная боль и общая слабость возвращаются, заставляя сесть обратно. Она чувствовала себя как выжатый лимон: вспотевшая, уставшая, вялая, с болью в голове и спутанностью в сознании.       Луиза же молчала, наблюдая за Лайетаной, словно хищник. Взгляд её острых, как хорошо наточенные тесаки мясника, глаз проникал под кожу, вскрывал и сканировал внутренности. Казалось, что у Стальной леди на всё есть план и она вооружена до зубов, готовая к любому исходу. Однако, как Каталонес сегодня поняла, при правильном подходе и правильном сочетании карт, даже Де Саль может потерпеть поражение и гневно смотреть исподлобья. Правда вот, такой хищный взгляд и сопутствующая с ним тишина не на шутку пугали. «М… Хорошо!»—Луиза улыбнулась этой дежурной яркой улыбкой и хлопнула в ладоши, поднявшись—«Конечно, очень жаль, что Вы, Каталонес, не желаете с нами сотрудничать, но я считаю, что должна угостить Вас напитком в качестве извинения за мою не профессиональную навязчивость!» «Напитком?»—Лайетана не смогла сдержать своего удивления. «Напитком»—подтвердила Де Саль, достав свой планшет. Она нажала на какие-то кнопки и в руках Каталонес появился красный напиток, который пах как гранатовый сок. В руках Луизы появился такой же—«Не хотите ли чокнуться?» «Д-да, почему бы и нет»—Лайетана стукнулась с Луизой стаканами, наблюдая за тем, что будет дальше делать начальница. Лишь тогда, когда Де Саль спокойно отпила половину напитка, Каталонес решила тоже сделать небольшой глоток. Как только напиток попал ей в рот, её глаза расширились: это действительно был гранатовый сок, только во много раз вкуснее. Каталонес выпила весь стакан залпом, а после удвилённо посмотрела на Де Саль. «Это так вкусно! Что это за напиток?»—восхищённо поинтересовалась Лайетана, удивлённая, что это, во-первых, не яд, а во-вторых, что гранатовый сок бывает таким вкусным. «Это, агент Каталонес, гранатовый сок с нотками грейпфрута»—Луиза улыбнулась, несколькими нажатиями по планшету убрав стаканы—«Вам действительно понравилось?» «Да! Это очень вкусно! И в теле возникают приятные ощущения, словно после хорошей медитации»—отвечает Каталонес, улыбаясь. Она чуть расслабилась, понимая, что ей не просто удалось избежать ненавистного задания, но и не испортить отношения со Стальной леди. А значит, Каталонес может спокойно воплотить свой план в жизнь. «Я рада, что Вам понравилось и мы смогли закончить на достаточно нейтральной ноте»—Де Саль улыбается, убирая планшет. «А-ага»—пробормотала Лайетана, тяжело дыша. Луиза присела рядом со штурмовиком, взяв её за плечо. «Агент Каталонес?»       Агент Каталонес действительно выглядела не очень и чувствовала себя также. Внезапно, на неё накатила усталость, сбивающая с ног, и появился отвратительный туман в голове, который путал мысли и мешал сконцентрироваться. Температура в помещении неожиданно поднялась, и Лайетана почувствовала, как нещадно краснеет и потеет, словно она в адском пекле. Однако самым странным было то, что в том месте, где у Каталонес были половые органы, было мокро и излишне тепло, словно оттуда и начал расходится жар по всему телу.       Чувствуя стыд, Лайетана хотела свести ноги вместе, чтобы Стальная леди ничего не увидела, но рука, которая с силой упёрлась во внутреннюю сторону бедра, не дала совершить задуманное. Каталонес безучастно смотрела на руку, даже не пытаясь придержать тяжёлую голову, которая будто бы начала весить тонну. «Каталонес, не нужно прятаться»—сказала Луиза своим обычно приторно-сладким, но более низким тоном, от которого Лайетана почувствовала, что из неё вытекает ещё больше, а тело становится, словно раскалённые угли — такие же горячие и неподвижные, как тело Каталонес—«Это естественно». «Н-но разве… Р-разве такое в-возможно от с-сока?»—мямлит Лайетана, ведь даже говорить почему-то становится тяжело. «Конечно, нет!»—убеждает Луиза с улыбкой. Она толкает Каталонес в грудь, заставляя её лечь на мягкий коврик—«Вероятно, это побочный эффект от пространственно временной дематериализации. Всё таки, Вы первая, кто отвязались второй раз, агент».       Взгляд Де Саль был полон предвкушения и похоти, когда она подняла ладонь на уровень лица и погладила сотрудницу по щеке. Лайетана почувствовала отвращение: подобные излишне фамильярные и личные прикосновения от кого-то, кого она ненавидит, были нежеланы. Однако сил в теле для сопротивления не осталось, словно их все высосали. Но усталость эта была не неприятной, как несколько метров назад, а такой, какой она бывает после плодородной тренировки или медитации — приятной и расслабляющей. Единственное, что отличалось — то, как там внизу всё намокало от взгляда, от прикосновений и от сладкого запаха духов.       Впервые в жизни Каталонес чувствовала себя такой потерянной: странные ощущения между ног и то, как бьётся сердце только от одного запаха духов Стальной леди, на которые она, до этого момента, не обращала внимание, сбивали с толку. Впервые Лайетане хочется опустить взгляд ниже лица Луизы и увидеть её формы, увидеть, что скрывается под одеждой… Подождите, нет! Что это вообще за мысли в сторону начальницы и той, против мнения которой ты выступаешь?! Нельзя думать таким образом! Нужно собраться и сосредоточиться на том, что действительно важно. Проблема лишь в том, что важным сейчас кажется желание протянуть свою руку между ног и коснуться того, чего до этого момента Лайетана никогда в своей жизни не касалась. «Чёрт…»—Каталонес выругалась, тяжело дыша. Она почувствовала, как про течёт по её вискам—«Жарко… Мгх…»—Лайетана сжала кулаки и упёрлась затылком о коврик, чтобы не смотреть на, кажущееся соблазнительным, лицо Луизы.       Она пыталась противиться своим мыслям и желаниям, пыталась забыть о присутствии другого человека в комнате и сосредоточиться лишь на своём дыхании. Лайетана пыталась думать о Тристане, думать о том, как он сейчас мучается в подвалах и что женщина, которая виновна в том, что он сейчас там, гладит Каталонес по щеке и бедру. Она пыталась думать о триумфе, когда создание новой мёртворождённой ветки из ветки, которой существовать не должно, приведёт к всеобщему переполоху и Организации, хочет она того или нет, придётся провести определённые реформы. Лайетана пыталась думать о всех тех, кого она убила, о всех невинных существах в параллельных реальностях, которые умрут из-за того, что в этой реальности кого-то ликвидировали.       Каталонес пыталась думать об обмане, о лжи, о своей и чужой боли, об отношении коллег, о тех, кого она считает и считала друзьями. Но когда в её поле зрения появляется улыбающиеся лицо Луизы, здравые мысли превращаются в кашу и остаётся только Де Саль. «Я ненавижу Де Саль, я ненавижу Де Саль, я ненавижу Де Саль…»—мысленно убеждает себя Лайетана. Но если мысли Каталонес правдивы, то почему её тело тянется к этим прикосновениям? Почему она становится такой чувствительной, всего лишь чувствуя запах Де Саль, и слушая её пониженный соблазнительный голос? «Агент Каталонес, я вижу, как Вам тяжело»—начинает Луиза с сочувствием в голосе. Её рука, гладящая щёку, перемещается в волосы. Она с осторожностью расплетает волосы своей сотрудницы. Лайетане хочется уйти от прикосновений: ей противно прикосновение и на бедре, и в волосах. Каталонес хочет убежать, хочет уйти, хочет противиться. Но её тело, по какой-то причине, не хочет того же, что и её разум—«Давайте я Вам помогу?» «Н-нет… Я… У-уходите…»—тихим ослабевшим голосом говорит Лайетана, выдыхая со стоном в конце предложения. Она сразу же смущается такому похабному поведению со своей стороны: в конце концов, Де Саль — начальница, а не любовница и стонать в её присутствие, даже если хочется — крайне непрофессионально. Особенно тогда, когда это лишь побочный эффект после отвязки. «Агент, я не могу оставить Вас в таком состоянии!»—Луиза отрицательно качает головой, перемещая руку с головы на плечо—«Я позабочусь о Вас, Каталонес, не переживаете». «Я…»—Лайетана вздрогнула и не смогла сдержать стон, когда Де Саль дотронулась до её клитора. Каталонес попыталась уйти от нежелательного прикосновения, но рука на плече не давала этого сделать, заставляя Лайетану остаться на месте.       Луиза, тем временем, продолжала трогать, вдавливая свою ладонь в одежду, чтобы ткань начала тереться о чувствительную область. Каталонес упёрлась ногой об пол, желая отползти. Ей были противны такие небрежные прикосновения к её слишком личному, слишком интимному, слишком сокровенному месту. Подобные касания практически незнакомки к месту, которое всегда являлось неприкасаемым, заставило Лайетану чувствовать себя неуютно и мерзко, а места, по которым проходилась Луиза, хотелось почесать, желая вычесать прикосновение.       Это было мерзко, порочно и неправильно касаться её таким образом. Какое вообще право Де Саль имеет делать такие вещи со своей сотрудницей? Какое она, практически незнакомка, имеет право трогать Каталонес таким образом? Они не любовницы, не друзья и уж тем более не приятельницы. Касаться Лайетану в таких местах без согласия просто неприлично и неуважительно. «Х-хватит!»—крикнула Каталонес хриплым голос и легонько, из-за невозможности нормально управлять своим телом, ударила Луизу по руке, которая через одежду тёрла её клитор.       Де Саль остановилась, смотря в глаза Лайетане: они были полны похоти, раздражения и чем-то, отчего она казалась доминирующей. Если раньше Каталонес могла перебороть желание подчиниться, то сейчас она не только не нашла в себе сил сопротивляться, но и потекла ещё больше. Лайетана нахмурила брови, говоря себе, что ей нужно сопротивляться, что Луиза хочет её задавить, что это очередная манипуляция — а она не ведётся на манипуляции, но… Но тело Каталонес вновь подвело её, ослабев ещё больше. И Лайетана, как бы она ни старалась найти в себе сил для сопротивления, как бы не пыталась отвести взгляд и отползти, оказалась не способна противостоять Стальной леди. ««Хватит»? Но, Каталонес, Вы же сами возбуждаетесь ещё больше от моих прикосновений»—в подтверждении своей точки зрения, Луиза провела по чужому клитору. Лайетана застонала, тут же прикусив губу до крови—«Каталонес, Вы сами хотите моей помощи, так зачем сопротивляетесь? Зачем отказываться, если я так любезно предлагаю свою помощь? Я хочу только лучшего для Вас, агент, и я бы с радостью отправила Вас в вагон-стационар, но сами подумайте, что Вы им скажете? Вы не может раскрыть, что прошли процедуру пространственно временной дематериализации повторно. К тому же, у наших врачей нет средства для понижения либидо. Так что, единственная, кто может Вам правильно помочь — это я, Каталонес».       Де Саль улыбнулась обворожительной улыбкой. Лайетана отвела взгляд в сторону, почувствовав, как невольно возбуждается ещё больше, просто смотря на Луизу. Каталонес, безусловно, противны и прикосновения, и то, что Де Саль находится так близко, и что Луиза пытается обвинить саму Лайетану, но, как ни посмотри, Стальная леди права. Она права, что Каталонес не может посетить вагон-стационар и тем самым раскрыть факт повторной отвязки. Она права, что у врачей, каким бы хорошими они ни были, нет средств на такой случай. И, к сожалению, она права даже в том, что Лайетана сама этого хочет. Вернее, не она сама, а её тело, которое возбуждается от подобных прикосновений.       Однако тело Каталонес — это же и есть она сама, разве нет? Означает ли это, что Лайетана, несмотря на то, что это побочный эффект от отвязки, всё же хочет этого? «Ну что, Каталонес, Вы в итоге дадите мне помочь Вам?»—шепнула Луиза, вызвав у Лайетаны мурашки—«Я не хочу Вас принуждать, но и не хочу чтобы Вы мучились. Мы все когда-то прошли через пространственно временную дематериализацию, и Ваша боль откликается в сердцах десятков тысяч — я не исключение. Как Ваша начальница, я заинтересована в том, чтобы Вы чувствовали себя хорошо или чтобы, по крайней мере, побочные эффекты не мучали Вас так сильно. К сожалению, Каталонес, я не смогу Вам помочь, если Вы сами не захотите, чтобы я Вам помогла».       И Луиза в очередной раз права. Это ужасно, но это так. Проблема в том, что Лайетана чувствует отторжение от этой идеи — идеи, что кто-то, пусть и с намерением вроде как помочь, будет касаться там, где Каталонес себя никогда не касалась. Хотя, может эта идея не так уж и плоха? Может быть, лишь может быть, подчинение в этой ситуации не так плохо?       Что вообще ей может дать сопротивление? После отвязки Лайетана всё ещё слаба, а её тело чувствует усталость от простой ходьбы, так что она не сможет противостоять Луизе, которая полна сил.       Но Каталонес действительно, действительно этого не хочет! Может и не хочет, но какой другой выход есть из этой ситуации? Как она может справится со своим возбуждением самостоятельно, если Лайетану никто не учил, как правильно себя касаться? Как она дойдёт до желанного оргазма, если понятия не имеет, как там всё устроено? Как ей быстро вернуться в норму, прежде чем Малецки или Лололошка пришли? Они же могут прийти в любой момент, и увидеть Лайетану такой уязвимой, слабой и не способной двинуться с места. Они увидят Каталонес такой, и это только подтвердит слова её супервайзера о том, что она недостаточно сильна, чтобы выйти за пределы Синклита вместе с ними.       А ещё бо́льшая спутанность сознания? Всё в голове Лайетаны смешалось в одну кучу: она уже не может собраться, вспоминая о чём-то или ком-то, ради кого она не должна поддаваться. Не то чтобы Каталонес эгоистка или что-то вроде того, но она не может составить ни одну вменяемую причину сопротивления — всё, чего Лайетана хочет, так это чтобы перестало быть так жарко и чтобы из неё наконец перестало течь.       С какой стороны ни посмотри, но Каталонес действительно нужна помощь кого-то, кто знает, что делать. Ей нужна помощь кого-то, кто знает все тонкости не только женского организма, но и её секрета — повторной отвязки. Ей нужен кто-то, кого вряд ли волнует что-либо, связанное с темой секса. И этот человек никто не другой, как великая и ужасная Стальная леди. «Л-ладно...»—Лайетана соглашается. Она знает, что ей не следует доверять Де Саль после того, как она обманом пыталась Каталонес заставить убить Стеллу и Вальдхара, но Лайетана понимает, что выбора у неё нет. К тому же, так ли это ужасно, если это просто помощь? Помощь от кого-то, вроде члена совета директоров звучит сомнительно. Может быть, Луизе самой не хватало секса? Или у неё, допустим, не было возможности дойти до оргазма? «Вот и отлично!»—радостно сказала Де Саль. Лайетана перевела взгляд со стены на женщину перед собой: на её лице была улыбка, а в глазах — похоть. Не похоже, чтобы за желанием помочь Каталонес действительно стояло что-то гадкое. Может быть, такой выбор не так плох? «Прямо сейчас мне придётся Вас раздеть, Каталонес. Надеюсь, Вы понимаете, что это в целях облегчения симптомов, а не потому что у меня какие-то грязные мысли в Вашу сторону, верно?»—предупредила Луиза, расстёгивая ремень, с особой осторожностью и относительно не быстро стягивая с Лайетаны нижнее бельё и штаны. Каталонес отвернулась, слишком смущённая, чтобы смотреть. Однако холодок, пробежавший по оголённой коже, заставил её тихонько застонать. Как только звук вырвался изо рта Лайетаны, она сжала губы. Де Саль протянула руку к лицу Каталонес и провела большим утончённым пальцем по губе, придерживая подбородок—«Не сдерживаетесь, Каталонес, всё в порядке».       Де Саль похотливо улыбнулась. Лайетана отвела взгляд, смущённая: с неё никогда никто так ласково и с намерением довести до оргазма не снимал штаны и нижнее бельё. Да, Каталонес оказывают услугу и просто помогают, но Луиза делает это, на удивление, мягко. И Лайетана не видит в этой мягкости, в этих словах, в намерении помочь, какой-либо лжи — а она профессионалка, когда дело доходит до раскрытия лжи Организации. «Каталонес, Ваши мысли должны быть заняты тем, что происходит на данном метре»—говорит Луиза, касаясь пальцем её клитора. Лайетана стонет, выгибаясь. Это было небольшое прикосновение, но он было таким приятным, и в то же время болезненным, что Каталонес невольно хочется ещё—«Вам нравится?» «Д-да..!»—ответила Каталонес, сглотнув слюну. Неужели это настолько приятно, когда тебя касаются там? И неужели это просто помощь? Неужели не нужно будет отдавать ничего взамен? «Ах-ха-ха, я действительно рада»—отвечает Луиза сладким, но соблазнительным голосом—«Приготовьтесь, Каталонес, я вхожу».       Лайетана не понимающе посмотрела на Де Саль: что значит "я вхожу"? Куда она входит? Зачем она просила подготовиться? Прежде чем Каталонес успела начать задаваться вопросами, в её нутро вошло два пальца.       Зрение побелело и откуда-то далеко послышался громкий стон. Как поняла Лайетана, которая, придя в создания тяжело дышала, а Луиза тем временем улыбалась, словно кошка, которая наелась сливок — громкий стон принадлежал самой Каталонес. И это действительно было до безумия неловко и стыдно.       Лайетане внезапно стало некомфортно: она, с голым низом, лежит перед своей начальницей на спине и стонет до белых точек перед глазами из-за того, что эта самая начальница сунула в неё два своих длинных пальца. Каталонес нахмурила брови и открыла рот, чтобы попросить остановиться, но как только она это сделала, Луиза вышла и вошла вновь.       Всё тело Лайетаны будто бы прошибло током. А потом Де Саль опять вошла и вышла. Потом опять вошла и вышла. Потом ещё, ещё и ещё. Луиза задала быстрый темп, из раза в раз попадает в ту самую точку внутри, которая заставляла Лайетану кричать. Каталонес выгибалась и стонала, срывая голос — от интенсивности у неё аж потекли слюни изо рта.       Но этого всё ещё было недостаточно. Лайетана хотела большего: она хотела, чтобы в неё вошла вся рука Де Саль. Она хотела, чтобы Луиза входила глубоко и быстро. Она хотела забыть своё собственное имя, пока чужие пальцы с остервенением входят в неё.       И, будто бы слыша мысли Лайетаны, Луиза добавляет и безымянный палец и мизинец сразу. От количества естественной смазки это было не так больно, но приятное растяжение всё равно чувствовалось, и оно увеличило удовольствие Каталонес, которая и так была практически на пике из-за божественного ощущения заполненности, почувствовала удовольствие, которое она ранее никогда не ощущала.       Сама Луиза не останавливалась, проникая всё глубже и ускоряя темп. На глаза Лайетаны навернулись слёзы от удовольствия, а униформа, которая всё ещё была сверху на ней, прилипла к коже из-за пота. Изо рта вниз по щеке текла слюна, а она сама изгибалась в пояснице, самостоятельно насаживаясь. Комната была наполнена стонами и тяжёлым дыханием Лайетаны. Кто же знал, что это ощущается так хорошо, когда в тебя проникают?       Де Саль каждый раз била по правильной точке, делая ощущения ярче и приближая оргазм. Каталонес бурно кончила, на несколько секунд потеряв сознание. «-Поднимите руки, пожалуйста?»—голос Де Саль вывел Лайетану из полубессознательного состояния. «К-конечно...»—Каталонес, ещё не пришедшая в сознание и не до конца разобравшая, что сказала Луиза, неосознанно согласилась, но не сделала ни малейшего движения, чтобы выполнить просьбу Де Саль. Луиза, мягко усмехнувшись, помогла поднять руки. Так же осторожно и относительно не быстро, Де Саль сняла остатки формы штурмовика и лифчик. И про ботинки Луиза тоже не забыла, сняв их в самом конце.       Лежать на мягком коврике совершенно голой — то, что, как Лайетана наивно полагала, она никогда не испытает. Особенно после оглушительного оргазма и особенно в комнате, где они с Тристаном когда-то делились секретами. В комнате, которую ей посоветовал сделать Тристан. В комнате, где цветы были подарком Тристана, который он сделала Лайе сам: сам нашёл основу, сам её покрасил и сам подарил результат своей подруге.       И в этой же самой комнате, которая была для Тристана и Лайи своеобразным убежищем, своеобразным безопасным уголком и символом их крепкой дружбы, она сейчас лежит раздетой после головокружительного оргазма, который ей подарила Луиза Де Саль — человек, из-за которого Тристан не с Лайей, а в подвалах. Он одинок, ему больно и страшно, а Лайетана, вместо каких-то активных действий по его вызволению, получает удовольствие и оргазм от их общего врага.       О чём Каталонес вообще думала? Где она обранила свою честь, раз позволила свершиться здесь нечто столь мерзкому? Чем она думала, когда согласилась посрамить все воспоминания, все разговоры по душам, всю обстановку в комнате и всю комнату в общем? Как она могла забыть Тристана, затерявшись в собственном удовольствии? Как она могла предать Тристана, получая удовольствие от их самого большого врага — одной из члена совета директоров Организации? «Н-нет! Не надо!»—Лайетана попыталась отползти и с удивлением обнаружила, что двигаться стало чуть легче. Неужели после оргазма её состояние улучшилось? Как бы то ни было, это не стоило опозоренной чести и плевку в Тристана и их совместные воспоминания. «Почему не надо, Каталонес?»—удивлённо спросила Луиза. Она нависла над Лайетаной, поставив ладони вертикально её головы. Каталонес сглотнула, почувствовав, как она теперь потеет не из-за перевозбуждения, а из-за страха. «П-потому что... П-потому что я не давала согласия!»—кричит Лайетана, хмуря брови и сжимая кулаки до скрипа перчаток, которые Луиза так и не сняла. «Не давали согласия?»—Де Саль усмехнулась, скользя взглядом по лицу Каталонес—«Моя дорогая Каталонес, перед началом я спросила Вас хотите ли Вы чтобы я помогла Вам с побочным эффектом от повторной процедуры пространственно временной дематериализации, на что Вы ответили согласием». «Я-я не... Я не мыслила здраво!»—пыталась оправдаться Каталонес, переводя взгляд с одного угла комнаты в другой. Впервые в этой комнате, которая когда-то была успокоением и любимой частью её новой жизни в качестве сотрудницы Синклита, она чувствовала себя загнанным в клетку зайчонком, пойманным опасным хищником. «Вы мыслили достаточно здраво, раз до того, как Вы согласились, Вы не только словесно отказывались, но и ударили мою руку своей ногой»—Луиза поднимает одну из рук боком. Там, ближе к запястью, красуется красноватое пятнышко от очевидного следа ботинка. «Н-но... Н-но...»—мямлила Каталонес, не в силах сформулировать ответ, который выставил бы Стальную леди лгуньей. Получается, что она...       Нет... Нет, нет, нет! Этого же просто не может быть, верно? Лайетана не могла в здравом уме согласится, наплевав на все правила приличия, наплевав на Тристана, наплевав на все планы, наплевав на все саботажи, наплевав на то, что они с Де Саль сегодня впервые поговорили!       Она — Лайетана Каталонес, специалистка, которая способна раскусить любую ложь Организации, не могла повестись на сладкие речи, а значит... Значит она действительно решила так сама... Но этого же не может быть, верно? Не может быть, чтобы она предоставила свои самые уязвимые места врагу на обозрение, верно? А честь? А принципы? Она же не могла всё это выкинуть и просто превратиться в желающее получить оргазм существо, верно?       Лайетана Каталонес, такая принципиальная и уверенная, такая преданная и верная не могла так просто выкинуть всё, что делало её собой, верно? Лайетана Каталонес, которая известна своей нелюбовью к высшему руководству, не могла же так просто позволить себя раздеть и коснуться там, где никто раньше её не касался, верно? Лайетана Каталонес, которая известна своим несгибаемым нравом, не могла же так просто прогнуться под Стальную леди, верно? Лайетана Каталонес, которая готова на что угодно ради своего дорого друга и ради того, чтобы добиться их общей цели, не могла так просто плюнуть в эти цели и самого этого друга, позволив Стальной леди сотворить с собой такое, верно?       К сожалению, как сегодня поняла Лайетана — ещё как может. Сегодня она, Лайетана Каталонес, поняла, что на самом деле у неё нет принципов. И хуже уже быть не может, верно? «Прошу прощения, Каталонес»—зовёт Луиза, обращая внимание Лайетаны на себя—«Но у Вас, кажется, ещё не прошёл неприятный побочный эффект»—Де Саль опускает руку — ту самую, которую ударила Каталонес несколькими метрами ранее — и собирает на пальцы природную смазку. Она поднимает руку в поле зрения Лайетаны, показывая, как тянутся "ниточки" её смазки. Лайетана морщится, чувствуя, что готова заплакать от унижения и стыда—«Хотите продолжить?» «Я... Да...»—дрожащим голосом говорит Лайетана, чувствуя, как накатывает отчаяние.       Луиза, как и всегда, улыбается. Она берёт Каталонес за подбородок, заставляя посмотреть ей в лицо. Другую руку Де Саль опускает и входит внутрь. Каталонес громко стонет, когда Луиза задевает чувствительную точку внутри, а потом делает это ещё, ещё и ещё раз.       Из-за таких активных действий со стороны Де Саль, Лайетана теряется: с одной стороны ей противно от себя, от Луизы и от всего, что с ней сейчас делают, но с другой стороны Стальная леди проникает внутрь именно под таким углом и именно в таком темпе, который заставляет терять голову. Однако, несмотря на удовольствие, Каталонес не позволит этому себя одурачить — теперь она будет помнить о том, что действительно важно. Она будет помнить о Тристане, которого упекли в подвалы. О Лололошке, который невольно стал частью этой адской машины. О Малецки, который, хоть и недооценивает Лайетану, но в общем славный парень. На этот раз, Каталонес будет помнить и-       Неожиданно, Луиза выгибается в спине, ползёт ниже, чтобы оказаться на одном уровне с грудью Лайетаны и берёт в рот правый сосок, трогая левый рукой, которой раньше она держала подбородок Каталонес. Лайетана стонет и выгибается в спине, переполненная от ощущения стимуляции двух её самых чувствительных мест. Де Саль, не сбавляя темп своих пальцев внизу, водит языков по ореоле, иногда покусывая сосок. Правой рукой она всячески трёт сосок, порой излишне грубо, чем вызывает у Каталонес ещё бо́льшее удовольствие.       Таким образом, умелые пальцы и рот Луизы выкидывают всё, о чём себе говорила Лайетана в окно: больше не имеет значения Тристан, Лололошка, Малецки или какая-либо подрывная деятельность в работе Организации — только удовольствие, которое ей может подарить Стальная леди.       И вот, когда пик уже близко, когда от удовольствия трясутся конечности, когда от стимуляции текут слюни и слёзы, Де Саль останавливается, садясь на колени меж раздвинутых ног Каталонес. Лайетана, пребывавшая в наполовину бессознательном состоянии, и в предвкушении оргазма, не понимающе смаргивает слёзы и смотрит на Луизу. Каталонес чуть приподнимается, сглатывает, и вытирает слюни, которые текли по щеке. Де Саль, уловив взгляд гетерохромных глаз подчинённой, улыбается. Левой рукой она толкает растерянную Лайетану обратно на коврик, а правой достаёт оружие штурмовиков, только с меньшей шириной ствола, чем у обычного оружия.       Каталонес не успевает ничего осмыслить, прежде чем половина ствола оказывается в её влагалище. Лайетана кричит и выгибается: холодный металл оружия, предназначенного для убийства, а не для сексуальных утех, сильно давит на чувствительные стенки, несмотря на то, что Каталонес достаточно хорошо растянута.       Луиза с улыбкой вводит и выводит ствол наполовину, судя по прищуру глаз, наслаждаясь, как Каталонес кричит. То, что в её самое интимное место вводят оружие — само по себе заставляет бежать мурашки по телу. Да, металл достаточно гладкий и к размеру предмета Де Саль её подготовила, но темп, сам факт того, что эта вещь не предназначена для того, чтобы её вводили во влагалище, а также то, что с каждым толчком Луиза вводит чуть больше, заставляет Лайетану испытывать сильный дискомфорт.       И, судя по тому, что в Каталонес уже ввели ствол, хотя она на это не соглашалась, хуже быть уже не может, верно? «Х-хватит! Я-я не давала на такое согласие!»—кричит Лайетана. Она пытается отползти, но Луиза кладёт руку ей на шею, чуть сдавливая горло. Она отрывается от груди Каталонес и смотрит ей в глаза. «Дорогая Каталонес, а кто сказал Вам, что избавление от такого эффекта будет лёгким и безболезненным?»—Де Саль наклонила голову вбок, остановив движение ствола, но не вытаскивая его из влагалища—«Повторная процедура пространственно временной дематериализации — это вдвойне тяжело, а соответственно и от побочных эффектов не так легко избавиться. Согласившись, Вы положились на профессионала — на меня. Я помогаю, исходя из своего профессионального опыта, Каталонес. Расслабьтесь».       Лайетана открыла рот, чтобы возразить, но прежде чем она смогла что-то сказать, Луиза подняла её голову за подбородок и впилась зубами в шею, при этом введя весь ствол целиком. Каталонес выгнулась и громко крикнула: из глаз по её щекам потекли слёзы, а изо рта — слюни. И если раньше ствол вызывал лишь дискомфорт, то сейчас вкупе с тем, что он разом вошёл полностью и с тем, что Де Саль решила оставить болезненный укус, ощущение стали невыносимы. Боль затмила то немногое удовольствие, оставив Каталонес в непрекращающиеся агонии, состоящей из постоянного движения ствола внутри и из укусов Луизы, которые она оставляла на шее, плечах и ключицах. «Х-хва... ААА!»—Лайетана попыталась ещё раз попросить Луизу остановиться, но в этот самый момент, ствол вошёл внутрь с особой жёсткостью, а укус, оставленный между плечом и шеей был особенно болезненным. Вероятно, Де Саль знала, что Каталонес пыталась возразить, поэтому решила заткнуть её таким болезненным образом. «Вам нравится, агент?»—спрашивает Де Саль, отрываясь от шеи Лайетаны и смотря прямо в глаза Каталонес. «Н-не-АААХГХА!»—в тот самый момент, Луиза перемещает свою руку, которой она держала подбородок Каталонес вниз и трёт её клитор.       Лайетана одновременно чувствовала множество эмоций: стыд, отвращение, боль и удовольствие. Стыд, потому что она, такая правильная и такая принципиальная, не только позволила сделать это с собой, но и позволила этому продолжиться. Отвращение, потому что она занялась чем-то настолько низменным, настолько грязным, настолько отвратительным в комнате, которая была полна всего самого чистого, самого справедливого, самого праведного. Боль, потому что ствол входил болезненно глубоко, разрывая её изнутри. Удовольствие, потому что Стальная леди знала, куда надавить, знала, где потереть, чтобы довести до оргазма, до пика удовольствия.       Каталонес стонала, захлёбываясь слезами. Она стонала, чувствуя себя животным, которое гоняется за собственным оргазмом, желая удовлетворить свои низменные потребности. Она чувствовала, как разваливаются её принципы, её честь, она сама в расчётливых руках Стальной леди, которая загоняет её в угол собственных плотских желаний. Она ненавидела и ненавидит себя, потому что она согласилась, потому что она поддалась, забыв о том, что важно. А потом она забыла ещё раз. Потом ещё и ещё.       И если вся такая принципиальная Лайетана Каталонес забыла о том, что важно, поддавшись искушению и выбрав это самое искушение вместо здравого смысла, то чего это всё стоит? Чего стоит борьба, если Лайетана настолько легко разваливается, стоит её разуму затуманиться из-за возбуждения? Чего всё это стоит, если стоит только дотронуться до её клитора и ввести оружие для убийства во влагалище, то она станет безвольным телом, с которым можно играть как хочешь? Чего она — Лайетана Каталонес — стоит, если ей можно воспользоваться, словно секс-игрушкой? Чем она отличается от неодушевлённого предмета или куска мяса, если у неё нет ни воли, ни достаточного ума, чтобы отказаться от столь сомнительной идеи одной из члена совета директоров?       Лайетана всё сильнее закручивалась по спирали, пока наконец перед глазами всё не стало белым, когда она кончила, дрожа от второго оргазма за такое небольшое расстояние. Луиза перестала мучить чужой клитор и резко вынула из влагалища оружие, что вызвало у Лайетаны боль и тут же привело её в сознание. Она шмыгнула носом, сглотнула, и сморгнула пелену перед глазами.       Какое-то время Каталонес просто лежала на коврике, приходя в себя. Её разум не был способен в полной мере осознать, что с ней произошло: единственное, что Лайетана осознавала достаточно хорошо — так это то, что она в безопасности. В безопасности, потому что в этой комнате, с приглушённым светом и декоративными цветами, которые для неё сделал Тристан, не может быть опасно. Не может быть опасно там, где и Лайя и Тристан вместе проводили время, открывались друг другу, строили планы, или просто медитировали, ведь даже молчание было приятным и уютным. Не может опасно в месте, которое отделено от всего Синклита не пропускающими звук стенами и дверью, которые Лайя поставила по совету Тристана, для бо́льшей приватности и для более безопасного обсуждения саботажей.       Но, какие бы Каталонес не испытывала положительные эмоции, создавалось ощущение, что что-то было не так. Например, у Лайетаны болела шея, плечи и ключицы, словно их кто-то укусил. Внизу, где у неё находилось влагалище, очень щипало, а сама она лежала голой на коврике. Подождите, голой?       Каталонес приподнялась, превозмогая боль и время от времени возникающую черноту перед глазами. Лайетана ссутулилась и раздвинула согнутые в коленях ноги. Она с удивлением обнаружила, что там, где она сидит, возникла небольшая кровавая лужица, которая будто бы становится больше, окрашивая ворсинки ковра в красный. Рядом с интимным место Лайетаны лежало оружие, которым штурмовики ликвидировали свои цели, только с менее широким стволом. Однако Каталонес ужаснуло не это, а то, что дуло направленно прямо в её промежность, а ствол окровавлен. Учитывая, что единственное место, из которого течёт кровь — влагалище Лайетаны, вывод напрашивается сам с собой. «Каталонес, как Вы себя чувствуете?»—спросила Луиза, с беспокойством. «Отвратительно... Ужасно...»—Лайетана смотрела на то, как кровавая лужица становится больше, не в силах оторвать взгляд. Ей было противно смотреть, но взглянуть на Де Саль казалось более постыдным, более мерзким, чем смотреть на результат собственной слабости; чем смотреть на своё убожество—«Я... Я г-грязная-я... Я... Я у-ужасна»—по щекам Каталонес потекли слёзы. Она всхлипнула и зажмурилась—«Я п-подалась... Я испор-ртила всё! В-всё, ч-что здесь было! Я-я п-посрамил-ла воспо-оминания! Я... Я н-ненавижу... Ненавижу с-себя!»       Голос Лайетаны сорвался и она зарыдала. Она рыдала, оплакивая собственную боль, даже если знала, что не имеет на это право. Она оплакивала их совместные с Тристаном воспоминания, падения её чести и принципов. Она оплакивала Лайетану Каталонес — талантливую, упрямую, сильную духом и принципиальную, которая оказалась лишь образом, скрывавшим уродство и недостаточность Лайи во всех отношениях. Она оплакивала свою честь, которую добровольно позволила забрать таким образом, в таком светлом месте.       Как после такого она сможет посмотреть кому-то в глаза? Как она сможет посмотреть в глаза Малецки, зная, что он был прав, когда говорил о её слабости? Как она сможет посмотреть в глаза Лололошке, который её уважал? Как она посмотрит в глаза Тристану, когда они встретятся вновь? Что она ему скажет? Как она вообще расскажет то, что здесь произошло? "Мою девственность забрала Луиза — да, та самая "Стальная леди" — и я не только была согласна, но и получила от этого огромное удовольствие"? Кем она тогда будет в их глазах, если не грязной проституткой или игрушкой для сексуальных утех? «Каталонес, Вы, безусловно, правы»—сладкий голос Де Саль прерывает мысли Лайетаны. Она замирает, широко раскрытыми глазами смотря на окровавленный коврик—«Вы действительно до безумия противная и грязная. Что о Вас подумает Тристан, когда увидит Вас такой? Что подумает Малецки? Что подумает Лололошка? Что подумают Ваши коллеги, которые не видят в Вас прежнего авторитета? Что они подумают о Ваших ценностях и Вашей нравственности, если узнают, что Вы так легко можете отдать свою девственность, пусть это и был единственный верный выход, пусть это и было по согласию?»       И Луиза, чёрт его дери, была права. Она права, что это недопустимо ни при каких обстоятельствах. Она права, что в Каталонес больше никогда не смогут увидеть равную. Она права, что и Лололошка, и Малецки, и Тристан, и каждая прохожая робо-собака будет видеть в ней лишь объект, лишь грязь, лишь человеческую тушу без ценностей, без чести, без принципов, без нравственности.       Лайетана пала так низко, что уже никогда не сможет подняться. Она пробила дно, позволив Луизе не только касаться её таким образом, но и позволив ввести в себя оружие. Она пробила дно, позволив Де Саль пометить себя, осквернить себя, сделать грязной, и это даже не вина Луизы, а Каталонес, которая променяла всё, чем она гордилась ради грязного наслаждения. «Ну что, агент Каталонес, Вы выполните Ваше особое задание? Или Вы и дальше будет отказываться, не желая убивать Стеллу и Вальдхара, исходя из принципов, которые, очевидно, ничего не стоят, раз Вы так быстро их выбросили из-за каких-то побочных эффектов, с которыми сталкиваются абсолютно все только-только прошедшие процедуру пространственно временной дематериализации? Вы и дальше будете продолжать лицемерить и пытаться быть праведной с запачканной честью и ничего не стоящими принципами?»—Стальная леди встаёт. Каталонес не нужно смотреть, чтобы знать, что она улыбается. «Нет...»—смиренно отвечает Лайетана, всё ещё не осмеливаясь поднять голову и посмотреть на Де Саль. «Так, может быть, Вы наконец выполните Ваше секретное задание? Наша сделка, несмотря на то, как низко Вы пали, всё ещё в силе!»—радостно говорит Луиза, доставая планшет.       Каталонес прислоняет дрожащую руку к покусанным ключицам. Она трёт синяки, раздражая кожей перчаток свои чувствительные травмы. У Лайетаны Каталонес, сильной и принципиальной, оказалось, не ни чести, ни силы, ни принципов, ни упрямства — ничего. Она совершенно безвольная и бесхарактерная. Каталонес знает, что будет ненавидеть себя и растирать свою кожу до крови в ванне именно в тех местах, где кусала и касалась Де Саль. Но также она знает, что, сколько бы она не тёрла, сколько бы она себя не ненавидела, она никогда не поднимется с этого дна. «Да, Луиза Де Саль. Я ликвидирую эти две цели».       Ведь Лайетана Каталонес уже пала, а значит нет смысла играть святую.