Девочка, которая умерла дважды

«Ты всегда был слишком живой для этой тишины. Даже когда молчал, в тебе всё звенело: сдержанность, гнев, забота, которую ты не умел показывать. Я никогда не говорила, как сильно это чувствовалось. Прости, что не успела.» Утро пахло железом. Не чаем, не кофе или дождём, а именно ржавчиной и металлом, будто кто-то оставил в воздухе след старых монет и гвоздей. Я сидела на подоконнике, прижимая лоб к прохладному стеклу. За окном капли стекали по стеклу, как слова, которые не успели произнести. Дракен забежал ко мне перед школой, чтобы занести конспекты по литературе, которые я просила. Он хотел проводить меня, но я отказалась, вижу, что он спешит по своим делам. Пока входная дверь была открыта, в помещение залетела бабочка и села на цветок, стоящий на подоконнике рядом со мной. Уже собираясь уходить, Дракен обернулся, заметив её. Улыбка тронула угол его губы — та, которую он редко позволяет себе. Нечаянная, пойманная воспоминанием. — Помнишь, как вы с Майки в детстве прятались под столом, потому что боялись бабочек? — голос Дракена ворвался в моё сознание, как сквозняк. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, в серой футболке и с волосами, завязанными в привычную косичку. Говорил с лёгкой улыбкой, почти с нежностью. — Тогда ещё Баджи их специально вылавливал и запускал вам в дом. Я подняла на него взгляд. Слова прозвучали знакомо, как строчка из старой песни, но в памяти — пусто. Ни стола, ни бабочек, только имя давнего друга звучало знакомым. А всё остальное — серый туман, плотный и вязкий. — Да, — выдохнула я. — Конечно, было весело. Потеря началась незаметно. Вкус. Обоняние. Воспоминание. Всё обваливалось слоями, как штукатурка с заброшенных стен. Я не знала, что страшнее — забыть всё или помнить, что забываешь. Дверь за Дракеном закрылась с мягким щелчком, и в комнате снова осталась только тишина. Бабочка на подоконнике чуть вздрогнула крыльями — будто тоже услышала это имя, это воспоминание — и осталась сидеть, упрямо неподвижная, как забытый знак из прошлого, которое должно было принадлежать мне. Снизу донёсся звук мотора. Я подошла к окну — и увидела, как Дракен садится на мотоцикл. Он оглянулся, будто почувствовал, что я смотрю. Наши взгляды пересеклись — и моё сердце забилось сильнее. Раз оно бьётся – значит, жива. Он махнул рукой и произнёс одними губами: «До встречи». А потом надел каску и исчез за поворотом. Мы с Хиной и её младшим братом шли вместе на занятия по мокрому асфальту, под одинаковыми чёрными зонтами, которые всё равно не спасали от сырости. Хината говорила без умолку — про контрольную, про новую учительницу истории, про то, как Наото снова нахамил за завтраком. Я кивала, иногда вставляла реплику, но чувствовала, что сама иду как будто в замедленной съёмке — как привидение рядом с живой, смеющейся девочкой, которая не знала, как звучит пустота. — …а потом Юки сказала, что он смотрел на неё на физре! — воскликнула Хина, обернувшись ко мне с искренним оживлением. — Представляешь? Надеюсь, у них всё сложится. Я попыталась улыбнуться. Уголки губ дрогнули, но это было больше движением памяти, чем настоящим чувством. — Да, было бы хорошо, — сказала я. Голос звучал чуть глуше, чем хотелось. Я почти не слышала себя. Мы проходили мимо школьного двора, когда мой взгляд зацепился за что-то на тротуаре. Между двумя плитками, чуть покосившимися от времени, лежал бумажный журавлик. Белый, почти чистый, только уголок потемнел от дождя. Он казался настолько неуместным в этой серой, влажной утренней картине, что я остановилась. — Подожди, — сказала я, не замечая, как Хина с Наото уже ушли вперёд, споря о чём-то своём. Я присела и осторожно подняла журавлика. Бумага была тонкой, но сложена аккуратно, так, как складывают те, кто делает это не первый раз. Я сделала таких сотни в детстве. Каждому журавлику тогда полагалось имя, а потом желание, зашёптанное в складки крыльев. Мои пальцы дрогнули. Я развернула бумагу. Внутри, на белом прямоугольнике, была написана одна строчка неровным почерком: «Пожалуйста, не грусти». Слова были простые. Но от них стало тихо. Даже дождь, казалось, затаил дыхание. Я сидела у окна — всегда старалась выбирать именно это место. Так было легче дышать: смотреть на капли дождя, считать пробегающие машины, угадывать по небу, скоро ли распогодится. В такие минуты школа казалась только фоном — декорацией к спектаклю, в котором я больше не играла. Учительница математики что-то объясняла у доски. Хината, сидевшая слева, вынимала из пенала яркие стикеры и записывала темы. Я наблюдала, как двигается её рука, как завивается прядь у щеки. Всё это — как будто из другого мира. Я же снова чувствовала, как тело медленно отдаляется от меня. Пульс в висках — неровный, как сбитый метроном. Буквы на доске плыли. Свет в классе стал слишком ярким, как на засвеченной фотографии. — Эмма, — шепнула Хината, чуть наклоняясь ко мне. — С тобой всё нормально? Я хотела кивнуть. Сказать, что просто не выспалась. Что голова немного кружится — сейчас пройдёт. Но губы не слушались. Моргнула — и комната накренилась. Потолок стал ближе. Потом — совсем темно. Свет вернулся не сразу. Сначала — тусклое ощущение пространства. Простыня под пальцами была шершавой, будто давно не стирали. Кто-то где-то тихо дышал и начали слышаться голоса. Один — низкий, упрямый, чуть срывающийся. Второй — усталый, почти ленивый, но с тем напряжением, что прячется за маской безразличия. — …я нормально. Сказал же. Пара синяков — не повод паниковать. — Да ну? Ты еле стоял, когда я пришёл. — А ты бы лучше пошёл поучил алгебру. Или как там? Не лезь. — Не беси меня, Кенчик. Я приоткрыла глаза. Потолок в медкабинете был усеян трещинками, как паутина. Окно чуть приоткрыто, шторка колышется от ветра. Где-то за пределами комнаты дети смеялись — так звучит жизнь, когда ты на её границе. — …Так зачем ты полез в "Поднебесье"?. —  А ты уверен, что хочешь забить на Кисаки? Он так просто не оставит тот позор, которому ты его подверг. Он уже строит свои козни, и я не собираюсь ждать, пока он воплотит их в жизнь. Я медленно повернула голову. На стуле рядом сидел Майки. Прямая спина, руки в карманах худи, взгляд устремлён в пол. Чуть в стороне возле раковины стоял Дракен. Рубашка была расстёгнута, под ней — тёмные пятна, расплывшиеся по рёбрам. Сквозь бинты просачивалась кровь. — Что с вами?.. — мой голос вышел тихим, как шаг по первому снегу. — Эмма, — Дракен подошёл в два шага, сел на край кушетки. Его губа была рассечена, щека опухла, на лбу — тонкий, неаккуратно обработанный порез. — Ты как? Голова? Я кивнула. Хотя мир всё ещё плавал, будто между мной и реальностью стояло мутное стекло. — У тебя случился обморок, — мягко сказал Майки. —Хина чуть не разрыдалась. Мы примчались сразу, как узнали. — Что случилось с тобой? — спросила я тихо, глядя на разбитую кожу на ключице Дракена. Он отвёл глаза. — "Поднебесье", — сказал Майки вместо него. — Завязалась драка. Один из них что-то сказал… про тебя. Ну, ты знаешь, как Дракен. Он не сдержался. — А ты? — спросила я. — Я держал его, пока он не перебил всех, — сказал Майки спокойно. — Один получил так, что зубами на асфальте расписался. — Эм, ты нас напугала, — сказал Дракен тише. — Реально. Он отвернулся, будто пожалел, что сказал слишком много. Я увидела, как пальцы Дракена сжались крепче. — Может, тебе нужно к врачу? — осторожно спросил Дракен. — Сдать анализы, не знаю… сердце, давление… — Всё нормально, — я чуть сильнее вжалась в подушку, чтобы не смотреть ему в глаза. — Наверное, просто стресс. Переволновалась из-за контрольной. Майки скептически фыркнул, но ничего не сказал. Дракен кивнул, хотя я видела, что он не поверил. Ни один из них не поверил, но не стали надавливать. — Вот, Кенчин, скушай леденец и не нервничай, а то моя Эмма тоже из-за тебя волнуется, — бросил братец и протянул Дракену конфетку в обёртке. — Вишнёвая? Издеваешься? У меня от неё во рту щиплет, пора бы уже запомнить. Я замерла, будто кто-то невидимый нажал на внутренний тормоз — и всё во мне дернулось, как в момент пробуждения от слишком реального сна. «— Хару, а хочешь булочку? — я спросила и протянула ему. — С вишней. — Спасибо, — сказал он. — Но я не ем вишню. У меня от неё во рту щиплет.» Внутри меня поднялась дрожь — не от страха, а от ощущения, что стены, на которых держится моя реальность, вдруг начали осыпаться. Тихо. Почти ласково. Песчинка за песчинкой. Может, я схожу с ума? К вечеру Дракен ушёл — сказал, что нужно уладить кое-какие дела, и что вечером снова заглянет. Я кивнула, стараясь не выдать, как странно звучит его обычный голос в той тишине, что с каждым часом звенела вокруг меня всё громче. Как будто мир затаил дыхание. Майки вызвался проводить меня. Он был спокойным, даже ленивым на вид. — Может, чего перекусим? — предложил он, когда мы вошли в дом. — Не в курсе, у нас есть рис? Или лапша? — Есть всё, — сказала я, и голос мой отозвался в коридоре чужим эхом. — Только я... не хочу одна. — Тогда считай, что сегодня я твой личный шеф, — хмыкнул Майки. — Давай, отдыхай, я сам разберусь. Только руки помою сначала. Он исчез в ванной, оставив дверь приоткрытой. Вода зашумела. Я осталась одна на кухне. Повернулась, чтобы налить себе воды — и вдруг застыла. Снова эта рябь, как будто воздух стал гуще. И в этом воздухе кто-то сидел. Я медленно обернулась. За столом — прямо напротив — сидел Хару. Сидел так, будто принадлежал этому месту. Тёмные глаза, тень под ними. Он покачивал ногами, не доставая до пола. Руки послушно лежали на коленях и он выжидающе смотрел на меня. — Что на ужин? — спросил он. Голос — обыденный, как будто вырезанный из сна. — Хару?.. — прошептала я. — Опять Майки будет готовить? – он нахмурился. — Он всё время рис пересаливает, давайте пиццу закажем. Мальчик пробежался по мне взглядом, когда так и не услышал ответа. Когда его взор достиг торчащий из моего кармана бумажного журавлика, он улыбнулся. — Ну как тебе? У меня стало лучше получаться? Он откуда-то достал ещё один такой оригами и гордо взял в свои две маленькие ручки. — Я делал всё, как ты показывала, мамочка.