Третья Жизнь

Ху Юй сидел, притулившись к спине коровы, наблюдая за МаоМао и ТенТен. Девочки что-то перешёптывались, перебирая в корзине свежие травы, которые собрали днём. Он ещё был слишком мал, чтобы говорить, но умом… умом он был далеко не младенцем. Он знал их. В той жизни, МаоМао звалась просто "вторая". У рабов не было имён — только цифры. Она была одной из старших рабынь, что присматривала за детьми, готовила из всего, что можно было съесть, и ловила белок и крыс, чтобы хоть как-то накормить младших. Он выжил благодаря ей. И другим детям повезло, пока она была рядом. Он помнил, как её продали. Как в ту ночь она тихо плакала во сне , прижимая к груди младшую сестру и умоляя родителей не забирать их друг у друга. Работорговцы радовались нескольким серебряникам. Что до ТенТен… Она стала А-Ли. Знаменитой куртизанкой Тёплого Красного Павильона. Её руки были ценностью — не для битв, а для струн. Её пальцы извлекали звуки, которые могли довести до слёз. Пока однажды всё не кончилось. Лю Цингэ, Лорд Пика Байчжань хребта Цанцюн, известный своей доблестью и ненавистью к борделям, вновь устроил налёт. Он, как всегда, преследовал Шэнь Цинцю — того самого, кем он был раньше — с манией, граничащей с навязчивой злобой. Шэнь Цинцю часто наведывался в бордели, не ради удовольствия, а потому что это было единственное место, где на него не смотрели с отвращением. Но Лю Цингэ — праведный, добродетельный, непреклонный — не мог вынести этого. И вот, в очередной погоне за "развратным лордом" он рухнул сквозь потолок. Балка рухнула вместе с ним. А-Ли оказалась под ней. Её рука — источник её дохода — сломана. Навсегда. Конечно же, никто не извинился. Особенно не Лю Цингэ. С долгами, с поломанной рукой, А-Ли больше не могла откупиться от клиентов. Её мечта остаться "нетронутой" благодаря своему искусству разбилась об обломки собственного ремесла. А теперь они здесь. Все трое. В новой жизни. И на этот раз… всё будет иначе. Матушка — Ху Тао. Лихуа. Бабочка и персик. Цветущая Груша. Улыбается, когда говорит с ним. Кладёт руку ему на щёку так, как никто не делал в той жизни. Девочкам она дала еду, тёплые одежды, безопасный сон. Им — настоящие имена. Скоро она начнёт учить их как чувствовать Ци. Теперь он — Ху Юй. Юй, как нефрит. Не Цзю. Не "девятый". Не грязное клеймо раба, которое дали ему работорговцы. Он — сын. Брат. И человек. И он поклялся, пусть даже в уме младенца: "Они больше не будут страдать. Никто из нас не будет. И если кто-то попытается забрать у нас это счастье, я не дам… Я не позволю".