Третья Жизнь

Цю Хайтан перестала считать дни. Время в кандалах перестало быть временем — оно стало вязкой, липкой массой, где ночь и день не имели границ. Каждое утро пахло прелой соломой, потом и страхом. Они спали на голой земле, где корни давили в спину, а холод просачивался в кости. Пища была почти издёвкой: густое варево из очистков, гнилой травы и костей, перемолотых в пыль. Еды едва хватало, чтобы не умереть — но не насытиться. А она всё равно медитировала. Ночами, когда другие погружались в беспамятный сон, Цю Хайтан садилась у стенки телеги, выпрямляла спину, вытягивала дыхание, собирая крохи Ци, которые тело ещё могло впитать. Это было больно — будто раздираешь собственные меридианы изнутри. Это было трудно — дух то и дело соскальзывал, унося её в забытьё. Но это было её оружие. Её надежда. Единственное, что осталось. Она не могла позволить духовному корню угаснуть. Если он ослабнет, если её потенциал исчезнет, путь заклинателя закроется навсегда. Не будет ни силы, ни свободы, ни Шэнь Цзю. Ни шанса перестать быть товаром. Ей было всего шестнадцать, но выглядела она на двадцать: грязная, тощая, с глазами, в которых остался только голый огонь. --- Сквозь щели телеги она смотрела на других рабынь: пустые взгляды, смиренные лица. Девушки дышали, но были уже как мёртвые — ни надежды, ни будущего. «В каждом живом существе есть Ци», — пронеслось в голове. Эти девушки всё равно проживут жизнь рабынь. Она же — нет. Ей суждено стать заклинательницей. Цю Хайтан опустила руку на запястье спящей соседки. Почувствовала крошечный, едва заметный поток Ци — как тоненькую струйку под толстой корой. В прошлой жизни, в гареме Ло Бинхэ, она слышала от наложниц‑суккубов шёпот о том, как «пить» чужую Ци, как вытягивать жизненную силу по капле. Тогда это казалось грязной экзотикой. Сейчас — это был шанс выжить. Она приблизилась, едва коснулась губами щеки. Крошечный поток Ци, едва ощутимый, скользнул по её меридианам. Ощущение было странное: тёплая искра чужой жизни ложилась в пустоту её собственных каналов. Она сделала то же с другой. И с третьей. Пока по венам не поползла слабая, но настоящая сила. «Простите… — шептала она, прикрывая чужие лбы ладонью. — Но я должна выжить. Я разрушу этот круг — только дайте мне дожить». --- Работорговцы не замечали её медитаций и тихих движений. Лишь бы она не создавала проблем. Большинство рабов смирились; она — нет. Поэтому, когда вечером у костра прозвучали слова: — «Тёплый Красный Павильон заказал новых девок. Берём самых молодых и красивых — продадим по тройной цене», …Цю Хайтан замерла. Тёплый Красный Павильон — бордель у подножия Цанцюна. Там внешность — товар, а душа — расходник. Если её туда продадут — всё кончено: ни Пика, ни культивации, ни свободы, ни силы, ни Шэнь Цзю. Но была надежда. Павильон стоял близко к границе Цанцюна. Если она вырвется и дойдёт пешком до Байчжаня — пик требовал, чтобы ученики приходили сами. Это правило было её шансом. Даже вне сезона приёма Цанцюн был единственной школой, когда‑то принявшей раба. Остальные вернули бы или убили. --- Ночью, под прикрытием грома и ливня, она решилась. Ци, которую она высосала у других, жгла её каналы — но давала силы. Костяной осколок, спрятанный в подошве, сработал: замок скрипнул, верёвки лопнули, кандалы ослабли. Она выскользнула из телеги, рухнула в грязь и поднялась. Лагерь спал. Работорговцы храпели, пахло перегаром. Наверное, праздновали её скорую продажу. Гнев и новая сила поднялись в ней, как пламя. Она схватила тяжёлый топор, которым рубили дрова, и ударила. Первый. Второй. Третий. Крики смешались с громом. Никто уже не называл её товаром. — «Ха‑ха‑ха! Я свободна!» — вырвалось из её горла, как звериный рёв. Босая, мокрая, в рваном платье и с кровью на руках, она побежала. Лихорадка и раны после выкидыша не давали покоя; она падала, царапала колени, но поднималась снова и снова. Она не знала точного пути, но знала направление: северо‑запад — к Байчжаню, к Цанцюн. «К свободе. К будущему. К новой судьбе. К Шэнь Цзю », — шептали её губы, и эти слова были единственным, что держало её на ногах.