Третья Жизнь

Первые два дня Цю Хайтан не двигалась. Она лежала на боку, сжавшись в комок, в тени сырой, глухой пещеры, скрытой в расщелине у подножия гор. Плащи, украденные у работорговцев, не грели — они лишь впитывали её пот и запах страха, который до сих пор не выветрился из тела. Лихорадка полыхала под кожей, в голове плыло. Она слышала голоса — нерабочие, тени прошлого, призрачные. Иногда — плач ребёнка. Иногда — голос брата. Иногда — шёпот Шэнь Цзю из её детства прошлой жизни , тот, что слышала тогда, на земле под деревом, когда умирал её ребёнок. Капли воды с потолка пещеры падали на камень с мучительной регулярностью, как удары судьбы, отсчитывающих её агонию. Она забылась в полузабытье, между болью и сном, между телом и тенью. Иногда шептала мантры. Не для духа — для ума. Чтобы не сойти с ума. Ей снова снился Шэнь Цзю который пел ей песни из того счастливого детства прошлой жизни. --- На третий день она проснулась. Не потому что стало легче. Потому что стало нельзя иначе. Она лежала на спине, тяжело дыша. Каждый вдох причинял боль, будто грудную клетку сжимали клешни. Но что-то изменилось. Внутри — в самой глубине — словно что-то застонало, взбунтовалось. Байчжань. Имя этого Пика неслось в её голове, как барабанный бой. Если она не встанет — она не дойдёт. Если не дойдёт — её снова поймают. Или хуже. Тогда всё, что она перенесла, будет напрасно. Все, кого она убила. Всё, что она съела. Всё, что она потеряла. Она не увидит снова своего Шэнь Цзю, не станет его женой, не родит ему детей! Она села. Медленно. Через боль. Оперлась о холодный камень. Живот болел, будто заново вспоминал выкидыш. Губы сухие, вены — пустые. Но она была жива. И это значило: она может дойти. --- Следующие дни превратились в выживание. Она ела всё, что попадалось под руку: жуков, дождевых червей, лягушек, мелких крыс. Охотилась. Иногда руками, иногда — палкой с заточенным камнем. Научилась запекать мясо в листьях, чтобы не чувствовать запаха. Но иногда — ела и сырым. Особенно когда шёл дождь и огонь гас. Брезгливость исчезла на третий день. Вместе с прежним телом, прежним именем, прежней жизнью. Осталась только цель. Выжить. Укрепить Ци. Дойти. Из растений она использовала только молодые побеги бамбука и ягоды, которые не вызывали отвращения. Остальное — проверяла на коже, на запах, на язык. Ошибалась. Блевала. Плакала. Но училась. --- Каждую ночь, у костра, она медитировала. Ци, высосанная у рабынь, не желала подчиняться — билась, вибрировала, как чужое сердце. Но она — гнула её. Переплетала со своей, ломала на нити и снова вплетала. Это была духовная вышивка — грубая, упрямая, но своя. Иногда она чувствовала их — девочек. Видела их лица. Видела, как одна улыбалась сквозь сон. Как другая вздрагивала при каждом сквозняке. «Простите…» — шептала она. — «Но я должна жить». --- Два месяца. Её тело стало крепким, как канат. Волосы — спутаны, но сильные. Глаза — острые, как у хищника. Ци внутри наконец-то стала цельной. Она уже могла различать потоки: верхний, нижний, дыхательный. Меридианы ожили. Она надела на себя плащ и пошла. --- Цю Хайтан вышла из леса на рассвете. Небо, как разорванное шёлковое полотно, начинало розоветь на горизонте. Под ногами — гравий, острые камни. Впереди — деревня. За деревней — Байчжань. Она спустилась с холма, натянув капюшон, будто скидывала с себя дикость. Сумка, прижатая к телу, была её сокровищем. В ней — деньги, отнятые у работорговцев. За них она купила: — простую, но чистую одежду; — плотный плащ; — еду на дорогу; — мыло, полотенце и гребень. Она мылась в ледяной реке на окраине деревни. Тело трясло, будто бил мор. Но она не издавала ни звука. «Ты хочешь быть заклинательницей — очисти себя сама», — думала она. После — вытерлась, оделась. Волосы заплела в грубую косу. Глядя на отражение в воде, она не узнала себя. — Я дойду. — сказала она отражению. — Или умру на пути. --- Лестница Байчжань была длинной, вырубленной в камне, будто сама гора когда-то плакала и каждую слезу превратили в ступень. Ветер бил в лицо, но она шла. Шаг за шагом. Без остановки. Колени дрожали. Боль в животе вернулась. Пот заливал глаза. Но она шла. На вершине её встретил старший ученик. Серые одежды, острые скулы, взгляд, который просвечивал до костей. — Имя? — спросил он, не выражая ни интереса, ни презрения. — Цю Хайтан. Странствующая. Хочу пройти испытание. Он кивнул. Показал рукой на каменный круг. — Через тридцать минут. Бой. Не насмерть, но по правилам. --- Соперник был уверен — и правильно. Он был учеником внутреннего двора, обученным. Она — никто. Но она дралась, как зверь, зажатый в клетке. Она не владела техниками. Но у неё было тело, заточенное болью. Глаза, заточенные яростью. Ци — сырая, но сильная. Она прыгала, кидалась, уходила в подкат, била кулаками, ногами, локтями. Каждый удар — история её пути. Каждое движение — мольба, обещание, проклятие. Он бил её в плечо — она сжалась и ударила в грудь. Он попал по ноге — она вывернулась и ударила по горлу. Когда его кулак встал у её шеи, она, вся в синяках, усмехнулась: — Этого мало. Старший ученик поднял руку. — Хватит. Достаточно. Принята. --- В лечебнице её обмыли, обработали раны. Она не чувствовала тела. Только — лёгкость. Усталость и свободу. Впервые за долгое время она уснула не как беглая рабыня, а как ученица Секты Цанцюн. Никто не знал, кем она была. И это было её первым настоящим достижением.