Шекспиру и не снилось

Этот день кажется вечным.

Я прошу, пусть станет легче.

И до утра под одеялом

Прятала все свои раны.

Tritia feat. polnalyubvi — Сон

      — Микаса, тебе нужно поесть. Пожалуйста.       Она не выходит из комнаты уже шестой день, и волнение Эрена ощущается накатывающими волнами чего-то колючего. Мало того, что внутренности сжаты в один большой, гудящий напряжением комок, так еще и эта забота приносит дискомфорт. Чувство вины перед Эреном за то, что заставляет его переживать, забивает очередной гвоздь в крышку ее гроба.       Темные круги под глазами превратились в зримое свидетельство бессонных ночей и бесконечного потока слез. Следы соли на щеках стягивают кожу, и она неприятно зудит. Микаса проводит по ним отросшими ногтями, оставляя ссадины, но это не так больно, как-то, отчего кровоточит, кажется, каждый внутренний орган.       — Уйди, — хрипло произносит она, когда Эрен подходит ближе к кровати. — От меня воняет. Я хочу сгнить здесь. Потом просто сожжешь дом вместе со мной.       — Идиотка, — тихо на выдохе говорит брат и присаживается на край постели. — Конец света все еще не наступил. Планета вертится.       — Уйди.       Микаса сжимается под одеялом в еще более плотный клубок, прячась от воздействия внешнего мира.       — Жан сказал, что он… спрашивал о тебе. И остальные тоже волнуются.       — Мне похуй.       — Я сказал, что у тебя кишечный грипп, к которому я устойчив.       — Хорошо. Значит, ко мне еще неделю точно никто не подойдет.       — Тебе нужно поесть.       — У меня кишечный грипп.       — Шутишь — уже хорошо.       Эрен ложится рядом и, вопреки ее желанию и словам о том, что от нее неприятно пахнет, обнимает ее со спины. От этого простого действия Микасу разрывает на части: слезы текут с новой силой, а она так надеялась, что выплакала уже всю жидкость. Не получается сказать ни слова, и Микаса прижимается спиной к брату, ладонь которого гладит ее по голове, зарываясь пальцами в грязные волосы. Эрен тихо шепчет ей слова поддержки, пока ее тело содрогается от рыданий.       — Не понимаю, что вообще со мной происходит, — наконец говорит она, когда истерика сменяется нервной икотой. — Ну, отказал, ну, есть у него девушка… Почему я так на это реагирую?       — Ч-ш-ш-ш, — шепчет Эрен и целует сестру в макушку. Он не отвечает на ее вопрос, потому что Микаса прекрасно знает ответ.       Слабость и все ее проявления всегда были для девушки тем, что вызывало моральное и физическое отвращение вплоть до реальной рвоты. Она ненавидит любое проявление немощи, стараясь бороться из последних сил за все, что ей нужно в этой жизни. Вгрызаться в глотки всем, кто хотя бы заикнется о том, что она чего-то не может. Она может все. И она знает, что может пережить эту вездесущую, ломающую на миллионы кровоточащих кусочков боль. И все же лежит под одеялом шестой день и плачет.       Мир перед глазами покрылся мелкими уродливыми трещинами, отшлифовать которые не получится никому, кто мог бы находиться рядом. Кусочки стекла в нежелании держаться на выступах постепенно опадают, оставляя на своих местах глубокие черные дыры, из которых толчками вытекает что-то темно-красное, похожее на кровь. И от этого становится только больнее. Она никогда не носила розовые очки и в принципе отрицала их существование. Но, как оказалось, даже без них мир не всегда бывает таким, каким его представляешь.       — Это пиздец, — ее хриплый голос звучит слишком обреченно, и Эрен прижимается к ней еще плотнее, всеми своими действиями показывая ей, что она не одна.       — Маленькая моя, — пальцы путаются в и без того запутанных волосах. — Мы справимся. Но тебе нужно поесть. Я сварил суп. И, Микаса, — Эрен делает глубокий вдох, — пора в душ.       — Пошел нахрен, Эрен.       Микаса скидывает с себя его руки и вскакивает с постели. Растрепанные волосы торчат в разные стороны, ладони сжаты с кулаки, ноздри раздуваются от гнева. Эрен знает, что после истерики всегда бывает приступ злости. Не всегда желательно быть рядом с девушкой в такие моменты, но сейчас — особый случай: она еще никогда так надолго не замыкалась с себе.       На кухне приятно пахнет едой, и желудок Микасы издает жалобный стон, который слышит даже Эрен. Парень приподнимает уголок губ и подталкивает тарелку с бульоном и кусочками мяса сестре. Она морщится от ноющей боли в животе, которая на мгновение перекрывает душевные страдания.       — Если ты не поешь сама, я залью в тебя этот суп силой. Обещаю.       Сестра показывает ему средний палец и кутается в широкую толстовку в попытке согреть ледяные руки, которые даже после горячей воды не стали теплее.       — Вкусно, — тихо шепчет она, когда по тыльной стороне дрожащей ладони скользят родные теплые подушечки пальцев, поддерживая ее вернувшееся стремление к жизни.       Микаса долго ест, но пустая тарелка не может не радовать Эрена, который уже заварил для нее травяной чай и поставил рядом свежий бисквит, ароматно пахнущий абрикосовым сиропом.       — Ты же понимаешь, что тебе нужно пойти в универ?       — Понимаю.       — И взять задание для итоговой работы у Аккермана.       — Я больше не пойду на английскую классику.       — Тогда тебя не допустят до экзаменов, и вся учеба пойдет по пизде.       — Я, блять, не пойду к нему, Эрен! Потому что… потому что!       — Почему?       — Потому что это пиздец, Эрен! — Микаса резко встает и опрокидывает кружку с чаем на стол. — Я, блять, почти призналась ему в любви и едва не переспала с ним! А у него есть девушка! Просто… Как ты себе это представляешь? «Здравствуйте, профессор! А как поживает Ваша девушка? Вы сказали ей, что неделю назад не отвечали на ее звонок потому, что целовались со мной в своей машине?» Пиздец!       Слезы снова текут по ее щекам, и Микаса убирает их рукавом толстовки, шмыгая носом. Решительный взгляд направлен на спокойного брата, вытирающего пролитый чай со стола.       — Ты утрируешь, — он выдерживает ее взгляд, потому что знает, что прав. — Послезавтра последнее занятие. Тебе дадут тему работы, и до ее защиты тебе не нужно будет с ним видеться. Но присутствовать на занятии нужно, чтобы получить допуск.       — Это тебе Жан наплел?       — Я и без него знаю распорядки универа, Микаса. Не трогай Жана, прошу тебя.       — Как же ты меня раздражаешь, Эрен!       — Я знаю, маленькая моя, — парень встает и подходит ближе к сестре, которая всем телом дрожит, будто побитая собака, которая в последний раз решила довериться человеку. — Иди ко мне.       Он медленно приближается и раскрывает руки для объятий. Микаса заплывает в них плавно и аккуратно, чтобы не разрушить и без того разбитое существование, в котором Эрен — единственный, кто настроен на восстановление ее душевного равновесия.       — Что у вас с ним? — бубнит она, уткнувшись носом в грудную клетку брата.       — Мы решили попробовать вступить в моногамные однополые отношения друг с другом.       — Цитадель разврата закрыла свои врата?       — Нет, просто мы выделили в ней отдельное место только для себя.       — Поздравляю.       — Спасибо, малышка.       Жизнь действительно продолжается, и подтверждением тому служит привычный гул голосов в коридорах университета. У окон стоят студенты с тетрадями в руках и весело переговариваются. Никому нет дела до того, что хрупкий мир одной брюнетки находится на грани разрушения, вытесняя из себя все светлое, что в нем было.       Микаса садится рядом с Конни, здоровается кивком головы и на молчаливый вопрос отвечает закатанными глазами.       — Кхм, тебе идет этот костюм. Не помню, когда с последний раз видел тебя в спортивном, — парень старается не лезть глубоко с душу, но при этом разговаривает очень буднично, отчего Микасе становится немного легче. Она приподнимает уголок губ и кладет голову на его плечо, а он просто сидит рядом и не задаёт лишних вопросов.       — Что было, пока меня не было?       — Ну… мы перемыли Шекспиру все кости. Профессор решил, что не даст никому из группы тему, которая хоть как-то перекликается с его творчеством. Сегодня последняя лекция, после которой мы получим свои задания и разойдемся.       — Уже знаешь, о чем она будет?       — «Гамлет».       Микаса хмыкает и закатывает глаза. Плечи ходят ходуном от иронии, которая накрывает с головой.       — Прекрасно. Я вовремя.       — Слушай, я… не знаю, как ты отреагируешь, — Конни морщит лоб и проходится ладонью по чуть отросшим волосам. — В общем, не хочешь сходить куда-нибудь будь на выходных? Это не свидание, просто посидим где-нибудь, выпьем. Поболтаем.       Микаса поворачивается к нему, лежа головой на согнутых руках, когда дверь в аудиторию резко открывается. До обоняния долетает легкий аромат чая, а слух улавливает судорожный вздох. Она так и не поворачивает голову, чтобы не встретиться с ним взглядами. Хочет ответить Конни, но ее прерывает спокойный низкий голос, заставляющий внутренности вибрировать от напряжения, а глаза жмуриться. Никто не говорил, что будет легко.       Лекция ничем не отличается от тех, что были до этого, если не считать боли на уровне груди от каждого сказанного Леви слова. Микаса не хочет слушать его голос, но в то же время желает, чтобы он говорил только для нее одной.       — Что скажете о Гертруде, Браус? — Леви обращается к шатенке, которая едва успела проглотить кусок пирога, которым пропахло все в радиусе пары метров.       — Ну, она странная. Удивительно, что она особо долго не страдала по убитому мужу, да и ни мучений, ни стенаний сына тоже не замечала. Да и в принципе не имела никакой эмпатии в отношении своего ребенка. Вряд ли нормальная мать могла бы не заметить, как ее ребенок сходит с ума.       — Вы имеете в виду?..       — Да, призрак отца. На лицо психическое расстройство.       Микаса приподнимает уголок губ в то время, как остальные открыто смеются. Ее пальцы невесомо скользят по внутренней стороне ладони Конни, который улыбается в ответ на приятные прикосновения.       — Вряд ли Гамлет позволил бы ей копаться у себя в голове, Браус. Вам так не кажется?       — Не думала об этом. Просто она из тех женщин, которые… Как бы так выразиться…       — Не стесняйтесь.       — Эм-м-м, ладно. Она из тех женщин, которые… Ох, ладно. Которым важнее быть хорошенько оттраханными.       Аудитория заходится хохотом, даже Леви издает гулкий смешок, наблюдая за тем, как щеки вечно жующей девчонки наливаются ярким румянцем.       — Хорошо, принято. А что насчет Офелии? Она ведь тоже женщина.       Микаса отрывается от исследования линий на ладони Конни и, наконец, поднимает взгляд. Запоминает длинные красивые пальцы, поправляющие тонкий галстук, слегка смятую на груди белую рубашку, острые ключицы — их не видно, но она помнит и просто скользит взглядом.       — Бедная девочка, обманутая свихнувшимся от жажды мести подростком, который понятия не имел, что творил, — ее хриплый голос почти не слышен, но в аудитории становится слишком тихо именно в тот момент, когда она решила заговорить.       — Продолжай, — голос Леви такой же тихий, как у нее. И в момент, когда начинается их диалог, мир вокруг перестает существовать.       — Сначала он заставляет ее поверить в свои чувства, делая вид, что сошел с ума от любви. Потом, опять же прикидываясь сумасшедшим, говорит о том, что никогда ее не любил, и вообще советует уйти в монастырь. Использует в своей нелепой сценке, чтобы показать Клавдию, как он крут. В итоге убивает парочку приближенных и сваливает в закат, оставляя ее наедине со скорбью. Неудивительно, что она утонула в реке. Или утопилась. Не хотелось больше видеть того, кого она считала центром своей вселенной.       — Что скажете о похоронах Офелии?       — Гамлет — идиот. Мне больше нечего сказать. Ослепленный желанием отомстить за отца подросток, который не гнушается ходить по головам. Его поведение на похоронах выглядит странно и удручающе. С чего он решил, что Лаэрт устраивает показуху? Ему действительно была дорога сестра, которая по вине этого идиота и погибла. Просто… подраться в могиле девушки с ее братом… восхитительно.       — Вы считаете, что Гамлет не любил Офелию?       — А какая разница? Она все равно умерла из-за него.       Леви молчит. Его взгляд проникает в самые дальние глубины искрящимися синими крапинками. Губы Микасы дрожат, когда она смотрит на него, и ей приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не расплакаться прямо в аудитории. Очень сложно пытаться читать эмоции на его идеальном лице. Очень сложно делить на двоих одно пространство и один мир, который больше никогда не станет прежним. Так легко было поддаться эмоциям, и теперь так сложно восстанавливать то, что лежит у ног уродливыми кровоточащими осколками.       Его губы слегка приоткрываются, будто сейчас он готов что-то сказать, но Микаса больше не хочет подвергать себя этой пытке. Она снова кладет голову на вытянутую руку и поворачивается лицом к Конни. Периферическим зрением она может наблюдать за тем, как Леви отходит к столу и с невозмутимым видом садится. Достает из футляра очки, сцепляет пальцы в замок и откидывается на спинку стула.       — Все определились с темами итоговых работ? Мисс Аккерман, вам передавали список?       — К черту список, — говорит она спустя долгие секунды.       Конечно, Жан передал ей его через Эрена, но ни одна тема не вызвала в ней хоть какую-то эмоцию. Все слишком пресно и понятно: парни выберут что-то из средневековья, а девушки будут довольствоваться романтизмом. Не сказать, что Микаса сильно отличалась от остальных девушек: она выбрала дополнительную дисциплину по английской классике как раз из-за красоты и романтизма. Но погружаться в творчество сестер Бронте или Джейн Остин она желанием не горела.       — И это значит?.. — Леви приподнимает одну бровь и чуть наклоняет голову влево, неотрывно глядя ей в глаза. Микаса медленно моргает перед тем, как снова начать говорить.       — Это значит, что я хочу выбрать свою тему. И Вы, как преподаватель, который поощряет инициативу студентов, согласитесь внести ее в список, — Леви снова откидывается на спинку стула и жестом предлагает Микасе продолжить. — Я хочу исследовать аспект грехопадения в романе Мэтью Грегори Льюиса «Монах».       Она замечает проскочившее во взгляде серо-синих глаз недоумение, сменившееся осознанием. Опускает взгляд на губы и замечает их малейшую вибрацию. Еще ниже замечает дернувшийся кадык. Микаса замечает все, и ей нравится неосознанная реакция тела Леви на ее слова.       — Поясните?       — Боже, профессор, не заставляйте меня сотрясать воздух, — Микаса закатывает глаза и громко выдыхает, обращая на себя внимание однокурсников. — Роман в свое время привнес радикальные изменения в готическую культуру тем, что не был похож ни на что другое. Но я бы хотела углубиться в сюжет и побродить по черноте души главного героя, который поддался соблазну ее темной стороны.       — Вы считаете, что темная сторона души главного героя — сам дьявол?       — А об этом мы с Вами побеседуем на защите моей итоговой работы, профессор. Внесите изменения в список тем, и я с удовольствием отвечу на Ваши вопросы и расскажу о том, что мне удалось узнать в процессе исследования.       Микаса резко встает, закидывает на плечо рюкзак и покидает аудиторию, не давая Леви выбора: отказать студентке или пойти ей навстречу. Она считает, что имеет право злиться на него, но понимает, что злится в первую очередь на себя. Потому что еще ни разу с жизни несбыточное желание не приносило ей столько боли и страданий.       «Это всего лишь мужчина», — повторяет она раз за разом, и мозг согласен с ее весомым доводом.       «Это мужчина, который нужен тебе», — говорит ей пульсирующая боль в грудной клетке. «Конни», 15:32.

«Ты куда убежала?»

«Подальше от допроса. Он изменил список тем?»

«Хз. Попросил тебя зайти к нему после занятий».

«Блять. Ладно».

«Как насчет того, что я спрашивал до лекции?»

      Микаса смотрит на уведомление на экране блокировки без желания открывать сообщение. Если она его прочитает, то нужно будет что-то ответить. Не сказать, что она чувствует себя виноватой за то, что собирается отказать Спрингеру: он однозначно заслуживает четкого, ясного ответа и пояснений. И все же не хочется видеть в его ореховых глазах разочарование.       Мелкий дождь за окном стучит по металлическому откосу окна, что в тишине аудитории слышится приятным гудением, которое расслабляет. Микаса с наушниками в ушах на последнем ряду небольшой аудитории, в которой идет лекция по теории перевода. На страницах тетради, где должны тезисно расположиться нужные определения, красуется абстрактный узор, навеянный настроением. Тихая музыка, конечно же, разбивает еще сильнее и без того разбитое сердце. Девушка ухмыляется, думая о том, что еще больше усугубляет свое угнетенное состояние, но пальцы никак не могут остановиться на чем-то позитивном. Зарядка наушников заканчивается в самый неподходящий момент — Микаса жмурится и фокусирует слух на шуршании дождевых капель. Белый шум успокаивает и рождает желание уснуть, что удивительно: в последнюю неделю она только и делала, что плакала и спала.       Как бы сильно ей ни хотелось, чтобы лекция не заканчивалась, время неумолимо бежит вперед. Каждый шаг в направлении аудитории, где ее ждет Леви, дается с трудом. Перед дверью она все еще уговаривает себя, что убегать бессмысленно и что этот гештальт лучше закрыть сейчас. Микаса кладет ладонь на ручку двери и почти беззвучно опускает ее. Слышит знакомый голос профессора гендерной лингвистики и приятное низкое звучание Леви.       — Ой, да ладно, бусинка. Когда ты нас познакомишь?       — Отстань, Зое.       — Вы встречаетесь уже полгода, а ты до сих пор скрываешь ее от нас.       — Три месяца, Ханджи. Хватит преувеличивать.       — Только не говори, что ты хочешь с ней расстаться.       Затянувшееся молчание ускоряет сердцебиение девушки, ставшей невольным свидетелем дружеского разговора. Она ждёт ответа Леви сильнее, чем Ханджи.       — Я не собираюсь с ней расставаться, но и знакомить ее с тобой я тоже не собираюсь. Потому что ты неадекватная.       — Эй!       Микаса прикрывает рот, из которого рвутся немые рыдания. Глаза щиплет от разъедающей слизистую ядовитой соленой жидкости. С ресниц на щеки срываются последние капли рассудка. Она медленно разворачивается на пятках и уходит. Увидеть его еще раз — выше ее сил. Что делать дальше — придумает потом. Конни, 18:56. «Да, давай сходим куда-нибудь».

«Воу, я думал, что ты решила проигнорить меня»

«Супер! Как на счет костюмированной вечеринки в честь Хэллоуина в эти выходные?»

«Подходит. Время? Место?»

«В субботу, к восьми. Я заеду».

«Договорились».       К Леви она так и не заходит, обходя коридор, где находится его аудитория всеми мыслимыми и немыслимыми путями. Ее не убеждают даже доводы Эрена о том, что ее могут отчислить, если профессор не подтвердит тему ее работы. Она не агрессирует на брата, просто смотрит сквозь него, как только тот упоминает имя Леви. Ее боль переходит в перманентную, и терпеть ее становится чем-то привычным. Меньше она не становится, но и увеличиваться не планирует. Потому что и так занимает все ее существо.       — Ого! А ты чего такая сногсшибательная? — Эрен в кигуруми зеленого дракона рассматривает сестру, которая спускается со ступенек в тяжелых готических ботинках, короткой кожаной юбке и облегающем топе, поверх которого блестят разного размера кресты из белого металла.       — Иду на вечеринку к Жану.       — С кем?       — Конни сейчас заедет. Хотим поужинать сначала.       — Я должен спросить…       — Нет.       — Понял.       Конни в костюме ковбоя — такой милый, а после того, как он предлагает прокатиться на его железной лошади, Микаса тихо смеется. Парню льстит такая реакция, и он широко улыбается.       — Мы не будем выглядеть странно в кафе в этих костюмах?       — Думаю, что мы сможем сделать вид, что странные не мы, а те, кто не в костюмах. Это же Хэллоуин, Микаса.       Девушка снова смеется, и боль на несколько мгновений отпускает все, что сжала внутри.       Конни старается быть обходительным и веселым, и Микасе нравится чувствовать себя нормальной. Всю неделю они переписывались и открыто обсуждали то, чего ждут друг от друга. Сошлись на том, что отношения строить они точно не будут, хоть Конни и признался в том, что она ему нравится. Тем не менее, он не отказался от дружбы с привилегиями.

«Какой дурак откажется от Микасы Аккерман!»

«Ты хотел сказать «от того, чтобы трахать Микасу Аккерман»?»

«Дурочка! Мне хватит и обнимашек».

«Ловлю на слове!»

«Эй!»

      Микасе было приятно внимание Конни, хоть многие и считали его весьма заурядным. Возможно, этого ей и не хватало в жизни — обычности без пороховых бочек и томительных ожиданий эмоциональных вспышек.       Парень придерживает ее за талию, когда они заходят в квартиру и сливаются с толпой.       — Что будешь пить? — Конни поправляет шляпу так, чтобы не ударить Микасу в лоб, когда наклоняется к ней ближе.       — Пиво.       — Отлично, я сейчас.       Как только парень скрывается в толпе, Микасу снова накрывает привычной болью, сквозь которую она улыбается, наблюдая за окружающими. Жан в кигуруми лошади заставляет громко засмеяться. Он подходит ближе с кривоватой усмешкой, следом за ним идет знакомый зеленый дракон, приветливо машущий сестре.       — Ты без костюма.       — Я в костюме.       — Ты без костюма, мрачная девочка.       — Тогда ты тоже без костюма, лошадиная морда.       — Туше, — в чертах внешности Жана стало меньше того, что с головой выдавало в нем избалованного вниманием парня. Улыбка стала мягче, а когда на его талию ложится рука Эрена, в глазах появляется что-то нежное и невесомо фантомное, будто он боится спугнуть севшую на его голову бабочку. — Одна тут отдыхаешь? Ауч!       Жан хватается за бок, когда его щипает Эрен и открыто смеется.       — Со мной, — из толпы выплывает ковбой с пивом в руках. — Держи, я не открывал, чтобы ты не подумала, что я такой красивый из-за того, что что-то тебе подсыпал.       — Ну, теперь открывай. Только так, чтоб я видела.       — Не будем мешать — развлекайтесь, — Эрен отпускает Жана только для того, чтобы обнять сестру и прошептать ей на ухо что-то о том, что давно не видел ее красивую улыбку. Микаса так же тихо благодарит его, чувствуя, как где-то на задворках сознания плещется привычная боль.       Конни почти не отходит от нее. С ним приятно и весело разговаривать: на любую тему у него находится либо веселая история, либо просто шутка. Микаса смеется, даже если шутка не кажется ей подходящей, просто над тем, как ей легко общаться со Спрингером. Он сидит на подлокотнике кресла рядом и невесомо гладит ее плечо. Мурашек нет даже после выпитого алкоголя. Просто приятно и спокойно. Микаса кладет голову Конни на бедро, устраиваясь удобнее, и слушает его голос, подпевающий известной песне.       — Ты поешь?       — Не, это так, для себя.       — Зря, у тебя хорошо получается.       — Ха! Тогда ты просто обязана послушать, как я пою под гитару.       Она снова улыбается и поднимает голову, в которую ударила доза алкоголя. Прикрывает глаза, когда видит во взгляде Конни понимание ее желания. Он наклоняется для поцелуя, и она готова ответить взаимностью. Отвлекает только настойчивая вибрация телефона в кармане юбки.       — Блять, — на экране незнакомый номер, и хочется проигнорировать вызов, чтобы абонент по ту сторону перешел на голосовую почту, но что-то внутри у неё не так. — Запомни, на чем мы остановились. Я сейчас.       Хорошо, что кресло стоит у выхода на террасу, и бегать в поисках тихого места ей не нужно.       — Алло?       — Долго будешь от меня бегать, Аккерман? — голос по ту сторону экрана заставляет ноги подкоситься, и она бы упала, если бы не держалась за перила.       — Какого хрена? Ты где взял мой номер?       — Базу данных студентов никто не отменял.       — Пользоваться служебным положением уголовно наказуемо, профессор. Какого хрена вы звоните мне в выходной вечером?       — Соскучился, блять!       — А Ваша девушка в курсе, что Вы скучаете по своим студенткам?       — Не тупи, Аккерман.       — Кто-то из нас точно тупит, и этот «кто-то» — не я, профессор.       — Блять, Микаса…       — О! Вы помните, как меня зовут? Как это мило!       — Аккерман, соблюдай субординацию. Я твой преподаватель.       — Преподаватели не звонят студенткам по вечерам в субботу! И не целуют их! И не пытаются трахнуть в своей машине!       — Вообще-то, это ты хотела меня трахнуть, раз уж на то пошло.       — Вообще-то, ты не сопротивлялся даже тогда, когда тебе позвонила твоя девушка!       — Аккерман, блять!       — Иди нахуй, Леви!       Если когда-нибудь Микасу попросят описать состояние аффекта, она с легкостью опишет то, что творится в ее голове прямо сейчас: это громкий белый шум, граничащий с воплями потустороннего существа, рвущегося на волю из клетки, в которой оно провело не одну сотню лет. Боль в груди становится более ощутимой, но ярость и адреналин в крови перекрывают все, что хоть как-то дает почувствовать себя живой.       — Хей, — Конни улыбается, когда замечает ее фигуру, и тушуется, когда смотрит в ее глаза.       — Пойдем, — говорит она не своим голосом.       — Куда?       — Искать свободную комнату.       Парень не совсем понимает, что произошло за несколько минут, на которые она его оставила, но послушно поднимается с кресла и следует за Микасой. Ее пальцы крепко вцепились в его кисть, и ему становится даже больно от ее хватки. Четвертая дверь на пути поддается, и пара остается наедине, улавливая слухом тихий гул толпы и музыку.       — Эй, что-то случилось? — ладонь Конни накрывает щеку девушки, и она на мгновение прикрывает глаза, пытаясь вернуться в настоящий момент.       Телефон в кармане коротко вибрирует. Она отходит к кровати, чтобы прочитать сообщение. «Неизвестный номер», 23:06.

«Хватит избегать меня. Нам нужно поговорить хотя бы о теме твоей работы».

      Ответить ему не хватает смелости и моральных сил. Микаса выключает телефон и кладет его в кресло, стоящее у кровати.       — Поцелуй меня, — говорит она, повернувшись к Конни.       Парень сжимает губы с тонкую полоску, подходит ближе и крепко обнимает, вопреки ее просьбе.       — Он тебе нравится?       — Кто?       — Профессор.       Кулаки девушки сминают клетчатую рубашку на спине парня еще сильнее, и она прижимается ближе, чтобы между ними не осталось свободного пространства. Она кивает, когда чувствует теплые пальцы, пропускающие между собой пряди ее волос.       — Как ты узнал?       — Не такой уж я и дурак, Микаса. Давно?       Она снова молча кивает и чувствует, как грудная клетка Конни поднимается от тяжелого вздоха. Он не отпускает ее из объятий еще какое-то время, и Микасе становится спокойнее. Она поднимает голову, чтобы посмотреть в ореховые глаза и натыкается на приятное для нее понимание в них.       — Знаешь, — подушечка пальца Конни опускается на вздернутый кончик ее носа, — это вряд ли пройдёт, но станет легче.       — Браус?       — Хуже. Браун.       Микаса засыпает в одежде, пока Конни обнимает ее со спины, медленно перебирая пряди волос. Ей не снятся сны, перманентная боль все еще беспокоит, но чувство привычки притупляет ее. Что дальше делать со всем, что на нее навалилось, она не знает, и решение чудесным образом не приходит ей в голову, когда она открывает глаза.       Конни нет рядом, и она находит его в ванной с бутылкой пива в руке. Видимо, когда она крепко уснула, он ушел догоняться алкоголем, а когда вернулся, не стал тревожить ее.       — Эй, ковбой, — тыльная сторона его ладони до ужаса холодная, и Микаса испуганно смотрит на его скривившее я лицо. — Ты чего здесь?       — Ты спала. А я не спал. И я вот тут, а здесь холдн… С-ш-ш-ш, — он вдыхает сквозь сжатые зубы и пытается обнять себя. Микаса улыбается: Конни — такой Конни.       — Иди в постель, там тепло.       — Обнимшьмня?       — Обниму. Пойдем.       Конни вылезает из ванны и на четвереньках ползет в комнату. Стоя на коленях перед кроватью, он снимает с себя рубашку и путается в рукавах.       — Да ебаное ж ты…       — Давай я помогу.       — Ты покушаешься на мою невиннсь?       — Если только обнимательную. Ложись, я сниму джинсы. Я не буду смотреть на член, обещаю.       Выполнить обещание не получается: трусы Конни с поющими в микрофон вагинами вызывают смех, который девушка пытается заглушить в кулаке.       — Тепло, — бубнит Конни себе под нос, не отпуская ладонь Микасы, которая не собиралась его обманывать. Она ложится рядом и разрешает парню лечь головой на свои бедра.       Слегка отросшие выбритые волосы возвращают в голову воспоминания о затылке Леви, и девушка жмурится, прогоняя желание в эти воспоминания погрузиться. Она включает телефон, потому что уже знает о сообщении, которое пришло почти сразу после того, как она прочитала первое.        «Неизвестный номер», 23:11.

«Мне так больно не во сне, еще больнее тебя не слышать».