Душа Острова

Этот запах — не просто грязь. Это ритуал посвящения.

      Обгорелые тела. Повешенные. Расчлененные. Зрелище было невыносимым. Цирцея почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, и инстинктивно прижала ладонь к губам, борясь с желанием вырвать все содержимое желудка. Ваас засмеялся. В его глазах плясали огоньки извращенного удовольствия. Он наслаждался каждым мгновением, наблюдая за девушкой, за ее отчаянными попытками сохранить сознание перед лицом ужаса. — Видишь, hermana? — его голос прозвучал почти ласково. — Это не просто смерть. Это… трансформация.       Его руки легли ей на плечи. Пальцы Вааса впились в кожу, сжимая плоть с неожиданной силой, словно тиски. Алан сделала вдох и закрывала глаза ненадолго, вдыхая его запах — запах надежды. Искаженной и прогнившей.       Пират указал на череп, насаженный на кол. Обугленная, словно обожженная в аду, кость была покрыта клочьями истлевшей плоти, прилипшими к ней, как жуткие лохмотья. Зрелище было отвратительным, но казалось для него завораживающим. — Он думал, что сможет спастись. Как и Марк, как и все они…       Цирцея сглотнула, пытаясь унять дрожь. Это было не наказание. Нет. Ваас убивал ради демонстрации. Каждая смерть — это игра, где Монтенегро устанавливал правила. В этой игре всегда был только один победитель — он сам. Все новые участники были обречены на поражение.       Он давал им шанс сбежать, обрести иллюзию свободы, но знал, что это лишь мимолетное облегчение. Одним щелчком пальцев он мог вернуть несчастных обратно в свои руки. И тогда их участь становилась незавидной. Ваас наслаждался их мучениями. Убив одного, он наглядно показывал остальным, что может случиться с каждым из них. Он был подобен учителю, проводящему свои жестокие эксперименты перед застывшим от ужаса классом.       Ее взгляд зацепился за ветхий забор, собранный из чего попало — тут и старый шифер, и покореженный профнастил и просто доски, прибитые к шатким колышкам. Но по-настоящему жутко было от того, что служило его «украшением»: кости, кричащие граффити и самое страшное, человеческие тела. На одном из них, словно клеймо, была выжжена надпись: «Ты был слаб». Неужели это приговор для всех, кто хоть раз показал свою уязвимость?       Ваас наблюдал за ней, как зверь, выслеживающий свою добычу. И ее внимание к его инсталляции не осталось незамеченным. Он криво улыбнулся. — А ты? — прошептал он, его губы почти касались ее уха. Ее хрупкое тело все еще было в его власти. — Ты думаешь, что сможешь?       Не услышав ответа, он повел ее в самое сердце лагеря, где его парни, уже изрядно выпившие и потерявшие контроль, смеялись над чем-то, сидя у грубо сколоченного бара. Воздух был густым, пропитанным запахом дешевого алкоголя, пота и чего-то еще — чего-то темного, порочного. Цирцея вдыхала этот странный, противоречивый коктейль ароматов, чувствуя, как он обволакивает ее, как вползает внутрь. — Вдохни глубже и расслабься. Это мой мир. Это я.       Она послушно вдохнула полной грудью, и тут же все сдавило.       Это был не просто дым или ром. Это был отвратительный, сладковато-горький запах разложения, смешанный с удушающей сладостью марихуаны и резкой металлической горечью метамфетамина. Воздух был густым, словно масло, и каждый вдох причинял боль, как будто она глотала яд, прикрытый иллюзией забвения. Ваас, как и его люди, не просто дышал им. Он сам был этим «отголоском», этим шепотом, который обманывал и разрушал, проникая в самую суть.       Пытаясь отгородиться, Цирцея прижала ладонь к губам. Но воздух, проникавший сквозь пальцы, все так же обжигал легкие. Во рту разливался металлический привкус, который становился все сложнее и неприятнее: то сладковато-гнилостный, то едкий, как дым, то липкий и маслянистый. Дух въедался в волокна одежды, окутывал ее волосы, проникал глубоко в кожу, будто становился неотъемлемой частью ее самой. И вряд ли что-то смогло бы помочь его смыть, развеять, уничтожить. Он был намерен поселиться с ней навсегда. — Нравится? — спросил Монтенегро, и в его голосе звучало неприкрытое удовольствие.       Ваас вдыхал этот кошмар, как благовоние, и чувствовал себя властителем. Он был творцом этого хаоса, дирижером этой симфонии ужаса. И ему было плевать, как воспринимают ее другие. Это его искусство, его творение, его детище… и мужчина наслаждался каждым его проявлением.       Она и не заметила, как в руках Вааса появилась самокрутка. Пират сделал затяжку — глубокую, почти болезненную — и выпустил едкий дым прямо ей в лицо. Цирцея закашлялась. Сначала — просто рефлекс, потом — удар. В ушах нарастал неприятный звон, как будто в череп вгрызалось сверло. А перед глазами сгущалась тьма — не ночь, а пустота. Эти запахи были не просто раздражающими — они влияли на девушку, как мощный наркотик, буквально сбивая с ног. Ее рефлексы замедлялись, а восприятие мира искажалось до неузнаваемости. Костер стал слепящей воронкой света, а гогот пиратов — всепоглощающим и бесконечным. Их силуэты вытягивались, словно резиновые, как в кошмаре, где она уже не была собой. — Что со мной?! — прохрипела она, хватаясь за его руку, чтобы не упасть.       Ваас улыбнулся еще шире. — Ты вдыхаешь мой мир, carino [дорогая]. — прошептал он, прижимая ее пальцы к своим губам. — И нет пути назад. Ты уже пахнешь, как я. Как выжившая. Как моя. — Он затянул. И вновь дым — густой, едкий, химический — окутал ее лицо. Как поцелуй. Как проклятье.       Ее конечности охватила дрожь. Не задумываясь, Цирцея попыталась ухватиться крепче за Вааса, но ноги подкосились. Лишенная опоры, она упала на колени, будучи под его пристальным сверлящим взглядом. И в тот же миг перед ее глазами возникло лицом Марка. Его голос прозвучал из ниоткуда, словно эхо прошлого: «А мой отец…». Щелк… и — огонь. Пламя, пожирающее все вокруг: его тело, его крики. Его мольба. Агонию. А следом ее оглушил смех… Смех пиратов, наблюдавших за этим, словно за представлением в театре, где Марк был главным актером, а она… быть может, следующей по счету.       Ваас не спешил ей помочь, лишь присел на корточки рядом, словно хищник, изучающий добычу. Его голос, скачущий от шепота к рычанию, прозвучал прямо ей в лицо: — Ты тоже слышишь? Тоже видишь? Значит ты, одна из нас, — Монтенегро выдыхал каждое слово, а его взгляд, цепкий и безумный, впивался в ее затуманенные глаза. — Ты не Марк. Ты — моя! — Его рука метнулась к ножнам на бедре, выхватывая нож. Резким движением он притянул ее ладонь, вложил в нее лезвие. — Держи. На случай, если они перестанут смеяться. Цирцея…       Металл в ее руке сжался сам собой. Холод, пробирающий до костей, принес лишь мимолетное облегчение— как обещание боли, которая ещё не пришла. Это было не оружие. Это был ключ. К его миру, к его тайнам, которые ей только предстояло разгадать. Но не сейчас. Сейчас ее ждала лишь тьма, зовущая в свои объятия.              Последнее, что она почувствовала, были его руки, подхватившие ее. Они были горячими, обжигающими, словно само пламя, и в то же время несли в себе странное успокоение. А затем — движение. Шаги, приглушенные голоса, далекий смех — все это доносилось до нее, как эхо из параллельного мира.

***

      Обморок стал для нее единственным спасением, естественной реакцией организма на тот невыносимый ужас и смрад, что обрушились на нее за эти дни. Цирцея оказалась совершенно не готова к такому повороту судьбы. Ее тело, измученное до предела и физически, и морально, не выдержало. Боль, страх и всепоглощающая усталость — они взяли верх, и ее организм просто отключился, погрузившись в спасительное небытие.       Но и в нем ее настигли кошмары.       Сначала — лишь звуки. Крики. Щелчок затвора. Смех. Голос: «Беги, Форест, беги!» — и тишина. Потом — образы, мелькающие, как обрывки рваной кинопленки: костер, кости, руки, тянущиеся сквозь решётку…       И вдруг — клетка.       Она видела себя, запертую в ней, и не узнавала. Молчаливая, разбитая, сломленная — это была не она. Цирцея наблюдала со стороны, как в глазах той девушки отражался страх, который сама Алан давно изгнала из своей души. Ведь она — боец, она — выживальщица. А та, что сидела там, в заточении, была лишь жертвой.       И словно из ниоткуда, донесся голос Вааса. Он повторял одну и ту же фразу, словно навязчивую мантру, эхом отдающуюся в глубинах ее разума.

Ты уже там… уже там… там.

      После… Цирцея услышала и свой собственный голос — она говорила в унисон с пиратом. Будто была с ним одним единым целом. И… Щелк… словно переключатель в голове, и перед глазами уже стояла она сама — или, скорее, ее жуткое искаженное отражение. Хищная улыбка, как у Вааса, тронула губы, а в глазах зажегся тот же безумный огонек. А потом — темнота и зловещая тишина, предшествующая ее пробуждению.       Алан очнулась, словно вынырнула из глубокого мутного омута. Прошло несколько долгих мучительных часов, и теперь реальность обрушилась на нее с оглушительной силой. Она тяжело дышала, грудь вздымалась и опадала. Все тело было покрыто липким, холодным потом, а в ушах назойливо звенело эхо: «Ты уже там…»       Первая попытка осмотреться оказалась тщетной — веки казались свинцовыми, а мир перед глазами расплывался, отказываясь фокусироваться. Под ладонями — лишь грубая, липкая от грязи и пота ткань. Дыхание давалось с трудом, каждый вдох был борьбой, попыткой вытянуть из окружающего пространства скудный, почти осязаемый кислород. Воздух казался густым, тяжелым и пропитанным чем-то едким, токсичным. Но уже не душил… Она начала привыкать. Эта ужасная, неестественная среда постепенно становилась фоном, привычным раздражителем, который она научилась игнорировать. Страшно было думать, что это могло значить. Для ее тела, для ее разума, для ее будущего. Но сейчас, в этот момент, она просто дышала. Просто выживала.       Вдох. Выдох. Зрение, словно неохотно, возвращалось, но вместе с ним накатывала и жуткая слабость. Каждая мышца в теле ныла, словно после изнурительной тренировки. И тут, словно удар под дых, Цирцея ощутила, как в животе начал скручивается тугой, болезненный узел голода. Целые сутки, а может, и двое — она потеряла счет времени — прошли с тех пор, как она оказалась на этом проклятом острове. В ее желудке не было ни крошки.       Она стиснула зубы так, что заныли челюсти. Пальцы впились в грубую ткань покрывала, превратив его в смятый комок. В горле пересохло, и Цирцея сглотнула, отчаянно пытаясь проглотить не только сухость, но и навязчивые мысли, терзавшие ее. Желание было настолько сильным, что она была готова отдать все за ничтожный кусочек того, что помогло бы ей на миг забыть о голоде.       Шорох прокрался в тишину, словно мышь — в амбар. За ним, эхом от бетонных стен, раздались шаги. Алан замерла, понимая, что была не одна в этой затхлой комнате. Резко распахнув глаза, она не успела ничего рассмотреть, как ее обоняние захлестнула волна запаха. Маслянистого, как машинное масло, дымного, словно от тлеющего костра, и едкого, обжигающий ноздри. Этот запах проникал в легкие, оставляя привкус горечи на языке.       На корточках перед кроватью опустился Ваас. В руках он держал глиняную посудину с чем-то, что Цирцея предположила является мясом, приготовленном на огне. Светлое, почти белое с обугленными краями. Запах казался знакомым, но с отчетливыми морскими оттенками, которые уловила Цирцея. Курица? — Ты упала, — сказал он, не тратя времени на предисловия. Его взгляд, острый и пронзительный, остановился на ней. — Ты видела то, что видим только мы. И не умерла. Ты не бежишь. Не просишь пощады. Ты останешься, потому что это — твой дом. — Пират бросил взгляд на тарелку в своих руках, затем снова перевел его на девушку. — Ты не ела. Ешь, — мужчина произнес твердо, не давая и шанса отказаться.       Настойчиво усадив ее на постели, Монтенегро поставил тарелку ей на колени. Цирцея сглотнула. Голод тут же отозвался спазмом в животе — еда была так близко. И вот Алан дрожащими пальцами взяла самый маленький кусок из посудины, поднесла к губам, вдохнула и наконец откусила.       Это было что-то знакомое. Кажется, и правда курица, приготовленная на углях. Но… сквозь привычный вкус, проступило что-то иное — легкий, едва уловимый рыбный привкус, смешанный с землистой ноткой и едва заметной горчинкой, оседающей на языке.       Цирцея проглотила тщательно пережеванный кусок, и ее взгляд, полный смешанных чувств, поднялся к пирату. Он все это время не сводил с нее глаз, и теперь его губы расплывались в довольной, хищной улыбке: — Нравится? — Это… курица? — с опаской спросила она, облизнув губы. Алан откусила снова. — Ага, такая громадная курица-убийца, которая пыталась сожрать Хуана. А теперь она — твой обед. Точнее он. — Он? — Цирцея с трудом проглотила очередной кусок, и тут же прикрыла рот ладонью. Внутри все сжалось, подступала тошнота, когда до нее дошло, что перед ней была не курица. Это было что-то, что бегало по этому чертову острову, что-то, что представляло угрозу… Змея? Нет, это было что-то крупнее, он же описал, как «громадная».       Пытаясь удержать остатки самообладания, она вглядывалась в тарелку, желая понять, что же это могло быть. И… осознание настигло ее так же внезапно, как гром в безоблачный день. Это было ошеломляющее прозрение, которое перевернуло все ее представления.

Крокодил.

             Она только что попробовала крокодила на вкус.       Цирцея была не из тех, кто с радость бросаелся в омут гастрономических эксперементов. И лишь понимание того, что это не такая уж и дикая экзотика, как-то удерживало съеденные куски внутри. Это было вполне себе обычная еда в Австралии, Южной Африке и Юго-Восточной Азии. Она слышала, что даже в США подавали крокодилье мясо в бургерах, тако и супах.       Впрочем, крокодилятина — еще не самый худший сценарий. Учитывая, насколько извращенными были наклонности Вааса. Можно было бы ожидать, что ради своего больного развлечения, тот мог бы подать ей человеческое мясо на блюдце и с любопытством наблюдать, как она ест его, не подозревая о чудовищной правде. — Ну же, hermana. Это же вкусно, — Ваас подмигнул и, ухватив пальцами аппетитный кусочек крокодильего стейка, поднес его к губам. Он съел его одним махом, без малейшего колебания. Стало ясно, что подобная еда — его привычный рацион. — Да… — выдавила она, чувствуя, как слова с трудом прорывались наружу.       Выбора не оставалось. Если она не съест это, то останется голодной. А как-никак Алан отдавала себе отчет: ей понадобятся все силы, чтобы пройти через те испытания, которые, она нисколько не сомневалась, уже поджидали ее на это острове. А потому жуя стейк, с трудом глотая кусок за куском и запивая те водой, (бутылку с которой любезно подал Ваас) Цирцея отчаянно пыталась не думать о том, что ест, концентрируясь на изучении комнаты.       Это было не просто домик, скорее укрепленная хижина, разительно отличавшаяся от того хлипкого складского сарая. Стены были сложены из массивных бетонных блоков и, похоже, каких-то металлических контейнеров, что придавало конструкции внушительную прочность. За окном виднелось ограждение с колючей проволокой, намекая на то, что Алан оказалась в самом сердце пиратского логова. По всем признакам, в доме самого Вааса Монтенегро.       Сделав глоток воды и с неохотой взяв еще кусок стейка, она продолжила осматриваться. Ее взгляд сразу же зацепился за кресло, явно пилотское, вытащенное из разбившегося самолета и укрытое шкурой тигра. Напротив стоял покрытый пылью, но, судя по всему, рабочий телевизор. Чуть дальше виднелись ящики с оружием, а на столике — коробка с красным крестом. О ее содержимом она предпочла не думать, подозревая худшее — наркотики. Затем ее взгляд скользнул дальше по поверхности стола, отмечая сигары, полную пепельницу и наполовину опустошенную бутылку рома. — Привыкай-привыкай, — одобрительно проговорил Ваас, похлопав девушку по плечу. — Теперь это и твой дом. — Он замолчал и неожиданно добавил, глядя не на нее: — И ты его возненавидишь. Как и я. Но ты останешься. Потому что ненависть — это тоже привязанность.       Цирцея вздрогнула. Она почувствовал, как по ее спине пробежала стайка мурашек. Внутри нее зазвучал назойливый шепот, словно эхо собственных страхов, повторяя одно и то же слово, но в каждом новом контексте оно обретало новую, пугающую окраску, наполняя ее тревогой. Безумец.

Я ем из рук безумца. Я живу в доме безумца. Я смотрю в глаза безумца и…

не могу отвести взгляд.

Не могу или не хочу?

      Она отставила тарелку, больше не в силах проглотить ни кусочка. Сердце колотилось в груди, как загнанный зверь. Но в этот момент что-то изменилось. Она поняла. Это не ее зверь. Его. Он уже проник в нее, поселился в ее глазах, пульсировал в ее венах, отравлял каждый ее вдох своим присутствием. И этот зверь, что жил в ней, не был приручен. Он был диким, неукротимым, готовым к прыжку, к охоте, к убийству. И самое страшное — он смотрела на нее с одобрением.