Недосказанность

В мутном сером рассвете Берлин был похож на гигантскую развороченную могилу. Никакого солнца, только бесконечная, давящая слякоть и грязь. Этот вид, обычно служивший лишь фоном для размышлений Шелленберга, сегодня вызывал физическую тошноту. Он был зеркалом его внутреннего состояния – разбитого, обреченного, лишенного даже призрака надежды. Вальтер оперся локтями о холодную столешницу, обхватывая тяжелую, гудящую голову. Каждый удар пульса отдавался болезненным грохотом в черепе, синхронно с глухими остаточными взрывами где-то на окраинах, доносившимися сквозь толстые стены. Перед Шелленбергом лежала папка с утренними и ночными сводками. Буквы плясали и расплывались, сливаясь в серые, бессмысленные пятна. Он пробовал читать одно и то же предложение три раза подряд, но смысл упорно ускользал, не желая задерживаться в больной голове. Он с силой провел руками по лицу, пытаясь стереть с него следы ночного кошмара, но тени под запавшими глазами, резкие складки у рта и мертвенная бледность оставались. Вальтер тяжело вздохнул и на несколько секунд прикрыл глаза. Кофе. Мысль прорезала туман головной боли, тупая и навязчивая. Кофе. Нужно хоть что-то, чтобы разлепить глаза и уловить смысл в этих проклятых буквах… Шелленбергу нестерпимо хотелось курить… Рука автоматически потянулась к пачке. Он аккуратно вытряхнул одну сигарету и обхватил ее сухими губами. Потом осмотрел стол, заглянул в ящики и нервно похлопал по карманам пиджака, с облегчением находя спичечный коробок. Пальцы, обычно такие точные и уверенные, теперь предательски дрожали. Он прижал коробок к столешнице и чиркнул спичкой. Слабое шипение, вспыхнул жалкий желтый огонек – и тут же погас, не успев даже разгореться. Проклятие! Вторая попытка. Дрожь в руке усилилась, спичка дернулась, уперлась в стол и сломалась пополам. Бригадефюрер глухо застонал и подпер снова голову ладонью, зажмурившись. Нет, это сущий кошмар… День, даже толком не начавшись, уже превращался в пытку. — Кофе, — Шелленберг старался говорить холодно и отстраненно, но в его голосе слышалось явное раздражение, — и спички. Будьте добры. Новая “охотничья собака” через несколько минут приоткрыла дверь и заглянула в кабинет, просунув свою белокурую голову. — Ну, входите, что вы в дверях встали, — глухо бросил Вальтер, исподлобья взглянув на адъютанта. Гауптштурмфюрер бесшумно скользнул в кабинет, аккуратно поставил на стол поднос с кофейником, фарфоровой чашкой и новым спичечным коробком. Он явно старался не вжимать голову в плечи под тяжелым взглядом начальника. Присутствие чужого человека подействовало как холодный душ. Руки дрожали меньше. Огонек вспыхнул ровно и ярко. Шелленберг торопливо поднес пламя к кончику сигареты, сделал короткую, судорожную затяжку. — Вы что-то хотели? — хрипло протянул Вальтер, чуть откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза. Мир вокруг поплыл, потеряв свои четкие очертания. — В двенадцать тридцать обергруппенфюрер ждет вас у себя, господин Шелленберг. Только усилием воли Вальтер не поморщился. — Хорошо. Можете быть свободны. Адъютант щелкнул каблуками и исчез так же бесшумно, как появился. Чудесный эффект присутствия постороннего человека исчез в ту же секунду, как закрылась дверь. Шелленберг не сдержал медленного, дрожащего выдоха в пустоту кабинета. Потянулся к кофейнику, налил кофе. Глоток обжигающей жидкости опалил язык и пищевод, но желанной ясности не принес. “Жаль, что с внешностью истинного арийца в комплекте не идет умение варить хороший кофе…” — с досадой подумал Шелленберг, сразу же делая быстрый второй глоток. Горечь кофе смешалась с горечью во рту от бессонницы, табака и собственного бессилия. Вальтер заставил себя подняться. Он подошел к окну и распахнул его настежь, несмотря на ледяную сырость берлинского утра. Несколько капель мелкого дождя упали на узкий подоконник. Шелленберг вдохнул полной грудью влажный воздух и задержал на несколько секунд дыхание. Что-то он совсем расклеился, как… Он сморщился и сделал еще одну короткую затяжку, медленно выдыхая дым через нос. Неприятно пощипывало, захотелось не то чихнуть, не то закашляться. Наверное, Шелленберг простоял у окна еще минут пять перед тем, как окончательно продрог. Закрыв окно и вернувшись к столу, он отпил еще глоток мерзкого кофе – теперь уже не для ясности, а как горькое, но необходимое лекарство. Небрежно отшвырнул папку со сводками на край стола и взял другую — с текущими оперативными донесениями по Франции. Бригадефюрер заставил себя внимательно вчитываться в каждую строчку, заставил мозг вычленять суть, отбрасывая в сторону головную боль и легкую тошноту. Пальцы, все еще слегка дрожавшие, сжимали дорогую перьевую ручку, оставляя на полях резкие, угловатые пометки. Каждый отсмотренный листок был маленькой победой над собственной немощью. Боль в висках притупилась, отступив перед напором воли. Внешне — почти прежний Шелленберг: собранный, холодный, погруженный в документы. Спустя два часа голова все еще гудела, но уже не так неистово; буквы перестали плясать, согласившись выстроиться в стройные ряды, а цифры больше не играли в чехарду, превращая 132 в 312 или 231. Он даже успел пролистать папку, принесенную адъютантом после звонка из штаба Люфтваффе, и набросать несколько язвительных резолюций. Именно в этот момент, когда ему почти удалось убедить себя, что худшее позади, дверь кабинета открылась без предварительного стука. Бесшумно, как тень, на пороге его кабинета возник Штирлиц. – Штандартенфюрер Штирлиц, – произнес он ровным, негромким голосом, щелкнув каблуками. Его лицо было безупречной маской офицера СД: спокойное, внимательное, лишенное каких-либо лишних эмоций. В руках он держал папку, — с докладом о последней операции. Шелленберг не вздрогнул. Он даже не поднял голову сразу, делая вид, что заканчивает читать последнюю строку в докладе Люфтваффе. Этот момент – доли секунды – ему был нужен, чтобы унять глупое раздражение: почему Штирлиц зашел без стука? Вальтер недовольно скривил губы. Сам же разрешил когда-то… – Входите, штандартенфюрер, – голос Шелленберга звучал ровно, чуть устало. Он подавил в себе этот дурацкий порыв раздражения. Штирлиц не виноват в том, что его начальник был каким-то редкостным идиотом. Он отложил ручку и жестом указал на стул напротив: — Садитесь. Надеюсь, хоть вы принесли хорошие новости. Штирлиц бесшумно закрыл дверь, подошел к столу и сел, положив папку перед собой. Его движения были экономичны и точны. Он открыл папку, достал несколько листов. — Пожалуй. Подтвердилась переброска двух танковых дивизий на северный участок, — начал Штирлиц, — приблизительно в течение семи или десяти дней, маршруты уточняются. А вот что касается… Шелленберг слушал, оперев подбородок на сцепленные в замок руки. Он кивал в нужных местах, что-то спрашивал, уточнял, записывал себе и внимательно смотрел в лицо докладчика, будто впитывая каждое слово. Вальтер даже не заметил, в какой момент совершенно перестал слушать штандартенфюрера. — Бригадефюрер? Шелленберг растерянно моргнул, внезапно встретившись взглядом со Штирлицем. — Вы… Нездоровы? Простите, просто вы очень бледны и… — Штирлиц неловко замолчал. “Нездоров… Как точно сказано. Я действительно болен, смертельно болен и точно тронулся умом…” — Сегодня ночью особенно сильно бомбили. Не смог заснуть, — с легким смешком ответил Вальтер. Штирлиц ему не поверил. Шелленберг был один из тех, кто не бежал в бомбоубежище во время налетов и предпочитал оставаться в кабинете. Пальцы предательски дрогнули, и Вальтер тут же сделал вид, что поправляет манжет, скрывая свои руки под столом, где он мог сжать их в кулак. Какая глупая ложь. — И я не пациент, Штирлиц, а вы, насколько мне известно, не доктор. Продолжайте доклад. Его тон из мягкого и полушутливого стал резким, но не грубым. Но пока он говорил, его сознание, обостренное до предела, ловило каждое микроскопическое изменение на лице Штирлица. Шелленберг всегда смеялся над чужими замечаниями о непроницаемом лице своего подчиненного. Поначалу он и сам так считал, пока не стал замечать, например, легкий прищур или приподнятые уголки губ. По лицу Штирлица можно было прочитать очень многое, надо было просто знать как. Бригадефюрер явно преуспел в этом. Хоть какая-то польза от этого вечного разглядывания… И в момент его резкой отповеди в этих, казалось бы, невероятно спокойных и ничего не выражающих глазах Штирлица что-то мелькнуло. Не испуг, не раздражение. Замешательство? Искреннее удивление? Тень… Беспокойства? Действительно ли это было или Вальтер просто хотел это увидеть? — Прошу прощения, бригадефюрер. Но я лишь констатировал факт. Вы действительно очень бледны. Так можно и в обморок упасть, а Мюллер точно вам потом это припомнит. Шутка. Шелленберг даже усмехнулся. Никто и никогда всерьез не спросит у начальника внешней разведки о его состоянии… Надо было конкретнее формулировать мысли и надеяться, что его не спросит именно Штирлиц. — Моя бледность – моя личная проблема, штандартенфюрер, — отчеканил Шелленберг, — Вы закончили? Или у вас есть еще медицинские заключения относительно моего состояния? Уже намеренная, откровенная грубость. Не из желания действительно нагрубить, а из страха, что Штирлиц… Что-то видит… Что-то, что даже сам Шелленберг отказывался признавать. Все внутри сжалось в болезненный комок. Он ждал ответа, одновременно жаждая и страшась увидеть в этих глазах хоть искру реакции – гнева, смущения, чего угодно, что подтвердило бы его догадки или опровергло их. Штирлиц не отвел взгляда. Его лицо оставалось спокойным, лишь губы чуть поджались. Он помолчал пару секунд, которые показались Шелленбергу вечностью. — Доклад окончен, бригадефюрер, — наконец произнес он ровно. В голосе не прозвучало ни тени обиды, ни страха, — подробности изложены в отчете. Штирлиц закрыл папку и пододвинул ее поближе. Молчание повисло в кабинете, густое и давящее. Шелленберг чувствовал, как его собственное дыхание стало прерывистым, а по рукам вновь прошлась дрожь. Он проиграл. Проиграл даже в такой мелкой стычке. Его вспышка раздражения выглядела смешно и просто жалко. — Хорошо, — тихо произнес Вальтер на выдохе, с трудом возвращая голосу нормальный тон, — я ознакомлюсь. Вы свободны, штандартенфюрер. Штирлиц встал, щелкнул каблуками и склонил голову в коротком поклоне. А потом развернулся и вышел, не оглядываясь. Когда дверь закрылась, Шелленберг содрогнулся всем телом, как в лихорадке. Он уронил голову на руки, сжатые в кулаки на столе. Он не знал, что было страшнее: искренняя, пусть и сдержанная, забота в глазах Штирлица — та самая роскошь, которая могла стоить им обоим жизни, — или же ледяное, аналитическое любопытство, с которым тот наблюдал, как его непосредственный начальник просто разваливался на части. Оба варианта сводили с ума. Оба были просто невыносимы. Внутри что-то треснуло с хрустом разбитого стекла, и острые осколки – стыда, страха и этой самой запретной тоски по призраку доверия – вонзились в то, что принято было называть сердцем. До этой жалкой почти истерики Шелленберг был уверен: сердца у него нет. До совещания у Кальтенбруннера оставалось меньше часа.