Охота на лису

Старый лесничий домик, покосившийся, как пьяный монах после ночного праздника, утопал в ароматах смолы и влажного дерева. Стены, изъеденные временем, походили на морщинистое лицо старика. Аказа втолкнул Доуму внутрь, и дверь захлопнулась с глухим стуком. — Ты… живой? — процедил Аказа сквозь зубы, не глядя на того. Глупый, бесполезный вопрос, вырвавшийся из-за страха, что сковал грудь. Доума ответил булькающим смешком, который тут же перешёл в хриплый кашель. Черная, густая, как патока, кровь хлынула изо рта, из шеи, падая на пол с шипением. — О-о… Кажется… не совсем… Ледяная волна паники, острая и тошнотворная, накатила на Аказу. Он резко отвернулся, сжав кулаки. Чёрт. Чёрт! Этот никчёмный, надоедливый тайкомоти… чуть не умер. Мысль об этом вызывала не радость, а животный ужас. Господин… Что он скажет? Узнает, что Вторая Луна пала от руки какого-то Столпа? Господин ненавидит перемены, хаос. Смерть Доумы — крах всего порядка. Вот оно. Оправдание. Он рванул со стены грязные тряпки, затыкая ими щели в ставнях, под дверью — везде, где мог пробиться солнечный свет. Комната погрузилась в густую тьму. Зажжённая масляная лампа отбрасывала колеблющиеся тени. Доума лежал, раскинувшись, подобно юдзё на циновке, и слабо дышал. Радужные глаза помутнели, кожа покрылась липким потом, как у утопленника. — Аказа-доно… — он слабо пошевелил пальцами. Вторая Высшая смотрел на Третью выжидающе. Прямо сейчас он был слаб. Уязвим. Любая другая Луна прикончила бы его тут же. Кроме разве что Гютаро и Даки — те, как глупые птенцы, и в мыслях не допускали предать благодетеля. Аказа рухнул перед ним на колени, впиваясь пальцами в кровавое кимоно. Доума давно заметил эту особенность — у всех демонов когти, а у Третьей Высшей… Мягкие подушечки пальцев, как у кота. — Заткнись. Я терпеть тебя не могу, — голос хрипел от сдерживаемой ярости. Ярости к нему, к ситуации, к самому себе за эту мгновенную, унизительную вспышку страха. — Знаю… — Доума ухмыльнулся, и снова закашлялся. Аказа грубо раздвинул полы кровавого кимоно Доумы, обнажая бледную кожу с тёмными прожилками яда — точь-в-точь как корни ядовитого плюща, впившегося в тело. — Будет больно. Доума слабо рассмеялся: — А вы умеете создавать атмосферу... Аказа вонзил пальцы под рёбра. Доума ахнул, выгнулся, когти впились в запястье Третьей Высшей, но тот не останавливался. Чёрная густая кровь хлынула из ран. Доума ничего не чувствовал сердцем. Но чувствовал телом — жар чужой кожи, пульсирующую боль, пальцы, которые копались внутри него и скребли по органам. Это было почти интимно. Настолько близко, насколько кто-либо вообще мог к нему приблизиться. — Вы… специально… так деликатны? — шептал Доума, задыхаясь. — Да. Аказа наклонился, губы оказались в сантиметре от уха Доумы. Дыхание обожгло кожу и мурашки забегали по потной спине. — Я выжгу это из тебя. Доума застонал, когда ладонь Аказы прижалась к диафрагме, выжигая яд. Демон скривился, тело затряслось в рвотных спазмах. Черная слизь вытекала изо рта, но Аказа не отпускал. Третья Высшая чувствовал, как тело Доумы отвечает на точные движения. Пальцы отслеживали пути яда по лимфатическим узлам, находили очаги некроза в мышечной ткани. Каждое движение рождало отклик — судорожное сжатие, волну мурашек по коже, прерывистый стон. Аказа выжигал отраву, заставляя кровь обновляться, собственные демонические силы помогали ускорить регенерацию. Доума внезапно рассмеялся — хрипло, сдавленно: — Если бы я не знал… Как вы меня ненавидите… Я бы подумал… что вы волнуетесь… Аказа резко сжал рукой лёгкое и Доума забился, расцарапывая когтями гнилые доски. Аказа второй рукой приподнял подбородок Доумы, заставив встретиться взглядами. — Я волнуюсь только о том, что Господин убьёт меня за твой труп. — О-о… Значит… Всё ради себя… — Молчи. Но Доума не замолчал. Демон приподнялся на руках, вновь становясь слишком близко. Радужные глаза сверкали, как драгоценные камни. Губы, испачканные кровью, блестели в тусклом свете лампы. Прерывистое дыхание касалось губ. — А ведь… Вы могли бы… просто оставить меня… Сказать… что я сам виноват… Пульс Аказы участился. Проклятый ублюдок. — Погибнуть от зеленого Столпа — не та смерть, что разрешит Господин. Ни тебе, ни мне. Доума медленно провёл языком по нижней губе, смахивая каплю крови. Аказа резко отстранился. Слишком близко. Чужое дыхание осталось жаром на губах. — Я закончил. Теперь ты можешь страдать в тишине. Он встал, вытерев руки от крови о кимоно, словно от прикосновения к чему-то грязному. Доума слабо потянулся, длинные пальцы скользнули по полу, когти задели выпирающую косточку на щиколотке Аказы. — Спасибо… партнёр. — Мы не партнёры. Аказа пнул чужую руку и расположился в другом углу. Мерзкий ублюдок отошел на второй план — вопрос с предателем стоял в приоритете. Тот точно был в той деревне и, скорее всего, наткнулся на истребителей. А услышав раненую Луну — сбежал, сбросив хвост на их плечи. Так предатель не был союзником Корпуса? Или все же был?

***

Душный воздух в крохотном лесничем домике был густым, как рисовый клейстер. Лучи рассвета, коварные и жгучие, пытались пробиться сквозь щели в ставнях, но натыкались на плотные заслоны из пропитанных смолой тряпиц — Аказа позаботился об этом. Масляная лампа, подвешенная к потолочной балке, медленно догорала, отбрасывая на стены пляшущие тени духов обакэ. Доума лежал на потемневших от времени татами, раскинувшись, как избитая лиса. Его дыхание стало ровнее, но время от времени тело всё ещё вздрагивало в лихорадочных судорогах, а на бледных губах выступали чёрные капли крови. — Какой ужасный способ встретить рассвет… — он прикрыл глаза изящной кистью руки, будто изнеженный аристократ, страдающий от мигрени. — Я бы предпочёл горячий источник с видом на клёны… И чашечку сакэ с ледяной крошкой… Аказа, сидевший у стены со скрещёнными руками, бросил на него взгляд, полный такого презрения, что даже знойный воздух вокруг словно стал холоднее. — Ты будешь ныть весь день? — Конечно, — Доума слабо улыбнулся, и в этот момент капля пота скатилась по его виску. — Это единственное, что скрасит мои страдания. Аказа заставил себя не реагировать, но пальцы непроизвольно впились в собственные предплечья, оставляя на коже бледные полумесяцы.

***

К полудню Доуме стало хуже. Он скрючился на полу, длинные пальцы впились в живот. Тело сотрясали спазмы, а по бледной коже струился липкий пот. Аказа, скрипя зубами, напоминая скрежет точильного камня, подошёл к нему. Где-то на задворках памяти шевельнулось смутное знание: нужно подложить что-то под голову, чтобы тот не захлебнулся, если начнется рвота. — Ты всё ещё отравлен. — О, — Доума хрипел шорохом сухих листьев под ногами. — А я думал, это просто утренняя тошнота. Аказа грубо перевернул его на спину. Память тела сработала быстрее мысли: колени сами подогнулись, чтобы оказаться на одном уровне с лежащим, ладонь легла не тычком, а уверенным движением, знающим точку давления. Откуда эти знания? В голове вспыхнуло и погасло чувство дежавю. Аказа прижал ладонь к диафрагме — кожа под пальцами была горячей и влажной, как камни у горячего источника — и снова начал выжигать яд. Доума застонал, но не сопротивлялся, лишь щурил радужные глаза, наблюдая, как с лица Аказы пропадает презрение. — Интересно... — он прикрыл глаза, изображая задумчивость. — Если бы на моем месте был, скажем, Гёкко... Вы бы тоже так... вкладывались? Аказа вдавил пальцы глубже, вырывая у демона сдавленный стон. — Нет. — Я занимаю особое место в вашем сердце? — Скорее в желудке. Как несварение. Доума рассмеялся-захрипел, скатываясь в очередной кашель. Аказа поморщился — он заставил его съесть всего несколько веток глицинии… неужели переборщил? Внутри снова ёкнуло смутное беспокойство, не имевшее ничего общего с гневом Господина.

***

К своему глубочайшему раздражению, Аказа заметил, что ближе к вечеру Доума ожил, как увядший цветок после дождя. Тот сидел, прислонившись к стене, и с преувеличенным интересом разглядывал потолок, где трещины образовывали причудливые узоры. Невероятно… занимательно. — Знаете, Аказа-доно… Если бы здесь было окно, мы могли бы любоваться облаками. — Если бы здесь было окно, ты бы уже сгорел. — Зато быстро и красиво, — вздохнул Доума, обмахиваясь веером, разгоняя жаркий воздух. Аказа проигнорировал это. Но стоило ему отвернуться, как Доума начал напевать — монотонно, без мелодии, просто чтобы раздражать. — Прекрати. — Что прекратить? — Этот… воробьиный писк. — А-а, — вздохнул Доума, прикладывая руку ко лбу с театральным жестом. — Простите, не могу контролировать. Аказа зажмурился. Вторые сутки в этом аду… За какие грехи Господин обрёк его на эту пытку?

***

Когда тени стали длинными, а солнце склонилось к закату, окрашивая щели в ставнях в кроваво-красный цвет, Аказа начал убирать тряпичные заслоны. Скоро они смогут выйти. Доума, к этому времени почти оправившийся, сидел, склонив голову набок, и наблюдал за ним с выражением любопытного ребёнка. — Аказа-доно, мы могли бы провести это время куда приятнее. Аказа развернулся, желтые глаза сверкнули в полумраке. — Я уже был внутри тебя глубже, чем любой любовник, — губы искривились в оскале. — Мои пальцы помнят изгибы твоих рёбер. Тебе мало? Доума замер на мгновение, его нарочитая расслабленность исчезла. Радужные глаза сузились, вглядываясь в желтые напротив. Пылинки танцевали в воздухе, где-то в глубине чащи заголосила певчая птица. — Ваши пальцы… — повторил Доума задумчиво. — А мои глаза помнят, как ваши зрачки сузились от страха за меня, — голос остался сладким, но в нём звенела февральская метель. Воздух застыл. Аказа медленно перевел взгляд с лица Доумы на его кимоно, на темное пятно засохшей крови на груди. Доума перестал дышать. — Готовься, — голос Аказы был низким и ровным. — Выходим сразу после заката. Аказа отвернулся, что-то перебирая дальше. На губах Доумы заиграла тонкая, задумчивая улыбка. Иногда самое большое потрясение — не гнев, а его прекращение.

***

Рыжий юноша мчался сквозь чащу, не разбирая дороги. Воздух свистел в ушах, сливаясь с гулом в висках. Каждый вздох обжигал лёгкие, сердце колотилось так бешено, что казалось — вот-вот разорвёт грудь. Ныла рана на боку. За спиной уже стихали крики истребителей, но паника продолжала сжимать горло. В глазах темнело, он ловил ртом воздух, но его не хватало. «Демон-с! Я чую его вонь!» —визгливый крик снова и снова пронзал сознание, смешиваясь с треском веток под ногами. Пальцы непроизвольно впились в ствол сосны, чтобы удержать равновесие. Его тошнило. Они приняли его за одну из тех тварей. Сердце сжималось от горькой досады. Холодная дрожь пробежала по спине, и юноша почувствовал, как подкашиваются ноги. «Не сейчас. Только не сейчас...» — умолял он сам себя, пытаясь вдохнуть глубже, но воздух словно стал густым и тяжёлым. Мир вокруг расплывался в зелёно-чёрных пятнах. Единственной реальностью оставалась боль в боку и всесокрушающий ужас, гнавший вперёд — прочь от тех, кто должен был стать спасением. Обессилено прислонившись к сосне, он сгребал пальцами влажную хвою. Что теперь? Куда бежать? Глаза предательски застилала влага. Он сжал веки, пытаясь подавить подступающее отчаяние. Всё было напрасно. Все дороги вели к гибели. Но тут в памяти, против воли, всплыли чужие слова, произнесенные холодным бесстрастным голосом. «Настоящий врач не сдаётся, пока бьётся сердце. Любое сердце». От воспоминаний по коже побежали мурашки, а в горле встал ком. Ненависть смогла рассеять панику, подарив возможность трезво мыслить. Юноша распрямился, смахнув грязь с лица. Нет. Он не позволит ни страху, ни прошлому сломать себя. Он найдет того, кто выслушает. Того, кто обладает властью и мудростью. Самого Главу Корпуса — он обязательно поможет! Впереди показалась заброшенная лачуга. Инстинкт толкал к укрытию. Влетев внутрь, он завалил дверь. Сквозь запах плесени пробивался знакомый аромат — шалфея, полыни, камфоры. Кусури-я, — мелькнула догадка, и в груди кольнула слабая надежда. Сбросив на пол истрёпанное хаори, он принялся за дело. Движения были резкими, но выверенными. Рана продолжала кровоточить, несмотря на обмотанные вокруг тряпки. Осмотр подтвердил худшее: глубокий порез. Он не мог позволить себе умереть от заражения! — Нужно обработать, — шипел он сам себе, беспокойно роясь в полуразрушенных шкафчиках. Взгляд упал на темную склянку, чудом уцелевшую на полке. Он поднес ее к слабому лучу луны. Этикетка истлела, но содержимое — густая, темная масса — издавала пряный, древесный аромат. Кампо. Человеческое знание спасет ему жизнь, чтобы он мог вернуться к людям. Уголки губ дрогнули в искренней улыбке. Пока мазь впитывалась, он разгрёб груду истлевших бумаг в углу. Под сгнившими свитками лежал сложенный лист бумаги, пожелтевший, но уцелевший. Он развернул его с осторожностью, вчитываясь в полустертые строки. «...если слухи о пурпурной лихорадке подтвердят, мне придется ехать в Такаяму. Этот торговый город на юге станет моей надеждой на поставки риндо…» Юноша замер. Торговый город на юге. Где-то на юге, как он слышал, располагалась штаб-квартира Корпуса истребителей. Сердце учащенно забилось. Случайность? Или знак? Он не верил в знаки. Но верил в логику. Большой город — это толпа, в которой можно затеряться. Это информация. И это… возможность. Снаружи хрустнула ветка. Юноша замер, но то было всего лишь ночное животное. Он аккуратно сложил письмо и сунул его за пазуху, к самому сердцу. Теперь у него был путь. В Такаяму.