Охота на лису

Лес затаил дыхание. Лишь крики ночных цапель да шепот ветра в кронах прерывали тишину. Аказа шёл впереди и злился. Злился на себя — за то, что позволил себе расслабиться, забыв о ядовитой сути Доумы. Кожа горела от воспоминаний о ледяных прикосновениях — Аказа был готов вырвать себе позвоночник, лишь бы больше не чувствовать касания длинных пальцев. Злился на проклятую Вторую Луну, что продолжал вести себя так. И злился на… — Ты замедляешь нас, — бросил он через плечо, взглянув на Хару, который, спотыкаясь о корни, покрытые мхом, едва поспевал за ними. Как какой-то лисенок, случайно увязавшийся за волками. Гибрид тяжело дышал. Его руки дрожали от усталости, а веки предательски слипались. — Простите… я… — Он устал, Аказа-доно, — Доума лениво обмахивался веером. — Не все могут быть такими выносливыми, как вы. Аказа оскалился. — Он гибрид. Должен быть сильнее. — Но всё ещё наполовину человек, — мягко заметил Доума. — Хрупкий. Мимолетный. Нуждается в заботе. Аказа стиснул зубы. Снова чертов ублюдок был прав. Гибрид наполовину человек, а те… Слабые. Черт! Ему казалось, что обучить гибрида читать карты было бы гораздо быстрее всех этих похождений по северным лесам «по памяти». — Тошайо создал инвалида, — пробормотал себе под нос Аказа. Хару возмущенно засопел, но не ответил, как подобает ученику перед грозным учителем. Доума рассмеялся звонким колокольчиком. — Хару-кун, не обращай внимание, ему уже много-много лет, вот и ворчит на всех… — Что сказал? — Аказа развернулся, злобно уставившись на Вторую Высшую. Тот направил на него веер. — Собака громко лает, но не кусает, — Доума вызывающе улыбнулся. Слова Доумы подействовали на Аказу как ушат ледяной воды. Он замер на секунду, жгучая ярость сменилась холодной ясностью. Тратить силы на провокатора сейчас было глупо. Прагматизм взял верх. — Захлопнись, образина, — почти беззлобно бросил Аказа и, развернувшись, принялся оглядывать окрестности. — Хару, ты знаешь, где тут можно отдохнуть?

***

Они вышли на опушку леса как раз в тот момент, когда луна клонилась к земле. Внизу, в долине, молодые истребители, не Столпы, а простые ученики, сражались с парой низших демонов. — Смотрите-ка, детки играют в героев, — Доума прищурился, наблюдая, как один из юношей неуклюже парирует удар когтями. Аказа широко зевнул, обнажив клыки, и подтолкнул Хару вести их дальше. — Разве не интересно посмотреть? — Доума наклонился вперед, радужные глаза сверкали азартом. — Может, кто-то из них даже станет Столпом? Хару почувствовал, как в груди сжалось от страха. Эти люди внизу… Они даже не подозревали, какие монстры наблюдают за ними из тени. Третья Высшая подгонял его, поэтому Хару пришлось вымести все мысли и сосредоточиться на поисках. Где-то здесь должен быть расположен храм, в котором можно будет укрыться от солнца демонам и будет возможность поспать на мягком футоне самому Хару. Один из демонов внизу взвыл — ученик воткнул меч ему в горло, отрезая голову. Второй истребитель, девушка, отчаянно крутилась, пытаясь удержать другого демона на расстоянии. — Идем, — Аказа глянул на Доуму, кивая в сторону. — Они нам даже на завтрак не сгодятся. — Жаль, — Доума вздохнул с преувеличенным разочарованием, но последовал за ним.

***

К рассвету они добрались до полуразрушенного храма. — Я нашёл его, когда сбежал, — пояснил Хару, с трудом переводя дыхание. Аказа бросил на него оценивающий взгляд, но промолчал. Парнишка еле держался на ногах. Аказа слышал, как внутри от голода воет чужой желудок. Но раз парень не сверкает безумной искрой во взгляде и способен на внятную речь — голод не был столь силен, а значит, мог подождать. Чем вообще питался этот мальчишка? Внутри храма в воздухе висела пыль, а на полу валялись обломки статуй. Когда-то здесь молились богам, а теперь демоны прячутся от солнца. Аказа втянул воздух, принюхиваясь. Сладковато-горький, тяжелый запах разлагающейся древесины переплетался с запахом земли под прогнившими полами. Затхлое удушье множества видов плесени, что изъела стены, потолки и утварь. Аказа сосредоточился и уловил тончайшую нить сандалового дерева — память о молитвах, которые уже никто не услышит. Хорошо. Здесь давно никого не было. Они прошли вглубь храма, в самую тьму, где еще стояли целые, как и потолок, стены. На них угадывались фрески с изображениями райских садов или грозных стражей. Но краски потускнели и осыпались, сквозь них проступали узоры, созданные водой и грибком. — Как уютно. — Доума осматривался с легкой брезгливостью, прикрывая рукавом нос. Аказу это развеселило. Изнеженный демон будет душевно страдать из-за плесени! — И в самом деле, — ехидством был переполнен голос Аказы. — Аказа-доно, разве можно радоваться чужим несчастьям так искренне? — Твоим можно. — Ой, как недобро! — воздел руки Доума, изображая обиду. — Вы раните меня здесь, Аказа-доно. Как всегда — бессердечно… Аказа фыркнул в ответ и пошел обустраивать себе место в самом темном углу, подальше от всех.

***

Серые предрассветные тени цеплялись за обвалившуюся штукатурку, наполняя храм зыбким светом. Снаружи уже слышались первые птичьи трели, предвещавшие скорое появление солнца. Хару свалился на старый рванный футон под одной из статуй, словно подкошенный. Его дыхание почти сразу стало глубоким и ровным. Истощенние тела взяло свое, погрузив его в тяжелый, беспокойный сон. Губы шептали что-то несвязное, пальцы временами вздрагивали, цепляясь за пыльную ткань. Аказа наблюдал за ним. Спит. Как человек. Эта мысль вызывала странное раздражение. Тошайо и впрямь создал нечто ущербное — гибрид, нуждающийся в пище и сне, словно какая-то скотина. Бесполезная трата сил. Солнце того не стоило. Взгляд скользнул к Доуме. Тот сидел у подножия обезглавленной статуи какого-то божества, склонившись над полуистлевшим свитком. Предрассветные лучи не проникали сюда, и в густых сумерках фигура Второй Высшей казалась нереальной. Длинные пальцы с неестественной осторожностью держали хрупкие страницы. Ни едких замечаний, ни сладких улыбок, ни томных вздохов — только увлеченное погружение в древние тексты. Это была такая резкая перемена, что Аказа на мгновение опешил. Он привык к Доуме-клоуну, Доуме-провокатору. А это… это было другое. В этой сосредоточенности была какая-то странная, нетипичная для него серьезность. Даже… достоинство. Аказа с удивлением поймал себя на этой мысли. Черт возьми! Он же может вести себя нормально, когда захочет. Аказа даже нахмурился, ощущая непонятное раздражение. Почему сейчас? Почему не всегда? И словно уловив этот взгляд — а Доума всегда улавливал всё, — Вторая Высшая медленно поднял глаза. Радужные зрачки блеснули в полумраке настороженно. — Что-то беспокоит, Аказа-доно? — голос прозвучал непривычно тихо. Аказа отвёл взгляд, прикусив губу. Попался. — Ничего, — буркнул он. Но Доума уже улыбнулся — той самой противной, всепонимающей улыбкой, которая бесила больше всего. — О-о, я видел! — он томно взмахнул веером. — Вы смотрели на меня с таким интересом… Неужели я наконец-то растрогал ваше ледяное сердце? — Заткнись, придурок, — сказал беззлобно. — Ты был… тихим. И менее невыносимым. Это было приятно. Признание далось нелегко, слова будто рвали горло. Доума замер на мгновение, брови удивленно поползли вверх. И тогда он рассмеялся — по-настоящему, без притворства, и от этого звука по коже Аказы пробежали мурашки. — Ах, Аказа-доно! — он прикрыл лицо веером, но смех так и звенел в тишине храма. — Вы делаете такие искренние комплименты! Я тронут до глубины души! Аказа лишь зажмурился, чувствуя, как жар подступает к лицу. Глупо. Это было так глупо. — Я передумал. Сгинь.

***

О, какая находка! Пальцы Второй Высшей бережно перелистывали хрупкие страницы. Пыльный свиток, найденный среди руин, оказался куда ценнее, чем можно было предположить. Древние записи о ритуалах, о вере, о том, как слепая преданность сжигает голос разума простых людей. Слово было отточенным инструментом, а каждое предложение — готовым механизмом контроля. Они пережидали день не в простом храме — здесь хранилось знание, которое Доума уже мысленно вплетал в учение своего культа. Его последователи будут так счастливы! Их вера станет ещё сильнее, ещё слепее. Мир, построенный на обмане, но такой прекрасный, что никто не усомнится. Именно в этот момент он почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, изучающий. С лёгким удивлением Доума констатировал: Аказа наблюдал. Это было интересно. Обычно он злится или игнорирует. А сейчас… смотрит. Не меняя выражения лица, Доума поднял глаза и встретился с жёлтым взглядом Третьей Высшей. И сделал то, что делал всегда — произнёс заранее подготовленную фразу, лёгкую и колкую. А Аказа вдруг признал, что его тишина была «приятной». И тогда это случилось. Смех, вырвавшийся из его груди в ответ на раздражённый голос, прозвучал неожиданно чистый и настоящий. Осознание ударило, как обухом. Доума… засмеялся? По-настоящему? Он замер, прислушиваясь к себе. В груди теплилось странное, безмятежное чувство, похожее на щекотку. Остатки искреннего смеха. Как странно… Вечно хмурый, предсказуемый в своей ярости Аказа. Почему его смущённая уступчивость показалась забавной? Доума привык анализировать каждую эмоцию, раскладывать их по полочкам для дальнейшего использования. Но эту спонтанную вспышку веселья он не мог объяснить. Она отзывалась внутри тёплой, живой пульсацией, которую не получалось отсечь. Интересное ощущение. Часть его сознания холодно подмечала детали, в то время как на лице играла лёгкая, на этот раз чуть менее наигранная улыбка. Надо будет проанализировать позже. Возможно, это можно воспроизвести… Или использовать. Но пока… Пока он просто смотрел на спину смущенного Аказы, и это странное, тёплое щемление в груди не проходило. Собственный веер замер в непонятной нерешительности. Быть того не может! Ему понравилось. Казалось, на миг рухнула вся конструкция его мира. На месте манупиляций осталось нечто искреннее, ясное. Влекущее. Понятие, для которого в его словаре не существовало подходящего слова. Доума медленно опустил взгляд на свиток, но буквы расплывались перед глазами. Древняя мудрость вдруг показалась пресной и далёкой по сравнению с живой, пульсирующей загадкой, что сидела в трёх шагах от него, демонстративно повернувшись к нему спиной.

***

Тени удлинялись, окрашиваясь в лиловые и сиреневые тона. Последний алый отсвет солнца догорал на горизонте. Цеплялся за острые пики крыш храма, пока совсем не угас, уступив место синеве сумерек. Хару проснулся от судороги в пустом желудке. Он сглотнул, пытаясь прогнать горькую слюну, и сел, потирая затекшие мышцы. Во рту было сухо и противно. — Вот. Что-то тяжелое и грубое шлепнулось рядом с ним на пыльный пол. Хару вздрогнул. Походная сумка из грубой ткани, перетянутая ремнями. Он поднял глаза и встретился с холодным взглядом Аказы. Тот стоял над ним, невозмутимый, словно не он только что бросил эту вещь. — Что это? — голос Хару скрипел от сна и обезвоживания. — Открывай и не задавай глупых вопросов, — буркнул Аказа, скрестив руки на груди. Пальцы Хару дрожали, когда он возился с застежками. Запах… Знакомый запах вяленого мяса, лепешек и чего-то сладкого ударил ему в ноздри. Слюна брызнула во рту так обильно, что он сглотнул, чувствуя, как желудок судорожно сжимается от голода. В сумке лежали припасы тех самых юных истребителей — аккуратно завернутые порции еды, фляга с водой, даже несколько сухофруктов в маленьком мешочке. Простая, но такая желанная пища. Хару даже не пытался сдержаться. Он набросился на еду с жадностью дикого зверя. Разрывал мясо зубами, жадно глотал лепешки, не обращая внимания на крошки, сыпавшиеся на колени. Он ел, причмокивая и тяжело дыша, полностью позабыв о присутствии двух демонов. Аказа наблюдал за этим с отстраненным интересом. Значит, человеческая еда была нужна для поддержания жизни, а демоны, их кровь, для магии крови? Или мальчишке нужна демоническая кровь и для поддержания жизни? Стоит ли отдать ему руку Доумы на съедение? За спиной раздался сладкий голос Доумы. Вторая Высшая в который раз нарушил личные границы, повиснув мешком картошки на плечах Третьей Высшей. — О-о, как аппетитно он кушает… Горячее дыхание коснулось за ухом, посылая по позвоночнику непривычную дрожь. Доума томно взмахнул веером перед носом Аказы, скрывая части их лиц от Хару. Радужные глаза с любопытством рассматривали процесс. — Прямо разыгрывается аппетит. Аказа-доно, а когда же поедим мы? — голос Доумы понизился до мурлыкающего шепота. — Я тоже проголодался. В такт словам длинные пальцы скользнули по животу Аказы, вырисовывая круги. Давили острыми когтями на кожу в предвкушении, то оглаживали невесомо рельеф мышц подушечками пальцев. Аказа замер. Всё его существо сузилось до точки соприкосновения — до этого наглого, бесстыжего прикосновения. В висках застучал тяжёлый пульс, Аказа сглотнул. Тянущее чувство рухнуло от желудка вниз, покалывая. Он делает это нарочно. Чёртов тайкомоти! Аказа медленно, очень медленно повернул к нему голову. Желтые зрачки сузились в опасные щелочки. — Ты проголодался, — повторил Аказа без всякой интонации. — Ну конечно! — Доума отпрянул от Аказы и приложил веер к груди, изображая слабость и невинность. Но радужные глаза сверкнули, уловив трепет в чужом теле. — Наблюдать за такой сытной трапезой и оставаться голодным — настоящая пытка! Не находите? Аказа взглянул на Доуму с ледяным презрением. В воздухе, напоенном вечерней прохладой, словно закружались невидимые снежинки. — Ещё раз прикоснешься ко мне, — прорычал он, и в голосе зазвенела вьюга. — И я накормлю тебя твоими же пальцами. Доуму его слова ничуть не впечатлили. Он получил ответ, который хотел. И который Аказа не произнёс вслух. Веер щелкнул, скрывая лицо Второй Высшей наполовину. — О-о, — протянул Доума, уже даже не скрывая провокацию. — Но вы не ответили на вопрос, Аказа-доно. Когда поедим мы? Он ждал. Секунду. Две. Три. Аказа молчал. Что-то обдумывал, вместо того, чтобы нашипеть на Доуму. Вторая Высшая прищурил глаза, скрывая улыбку за веером. Настоящую улыбку. — Ах, — выдохнул Доума почти нежно. — Понимаю. И отвернулся, давая Третьей Высшей ложную иллюзию безопасности. — Ты наелся? Дальше идти сможешь? — обратился Аказа к гибриду резко. Хару кивнул, стараясь быстрее проглотить пищу. Сила возвращалась к нему, наполняя тело теплом. — Тогда вставай, — Аказа двинулся к выходу, фигура демона растворялась в синеватых сумерках. — Сегодня мы уже должны быть у Тошайо в гадюшнике. Доума лишь вздохнул с преувеличенной обидой, но послушно последовал за Аказой. Все же Вторая Высшая искренне задавал тот вопрос. Он не знал график питания Третьей Высшей, но вот сам точно отклонился от своего — он привык к регулярным и изысканным трапезам, а не к этому вынужденному воздержанию. Трое вышли из храма в наступающую ночь. Звезды только начинали зажигаться на темном небе. Где-то впереди их ждал Тошайо. Аказа шел первым. Хару, шагавший следом, поймал себя на том, что смотрит на демона со слепым обожанием бездомного щенка. Он мгновенно покраснел и уставился под ноги. Его доверие так легко купили едой — как же было стыдно!