Нелегальный проект

             — Ты мне там что ещё обещал, рыбалку? — спросил Тилль, которому надоело дремать.       Я лениво приоткрыл один глаз. За окном капли дождя со снегом всё так же уныло стекали по стеклу. Я уютно устроился на импровизированной живой подушке, то есть на мягком пузе Линдеманна, и теперь выползать из-под лохматого пледа мне совсем не хотелось.       — Тилль! Я что, виноват, что Гисметео сбрехало со своей погодой, тем более весной? Этот левый снег всю рыбу усыпил в реке.       — А что? Не размокнем, если посидим часок с удочкой на этой вашей Клизме.       — Чего?! За клизмой иди в ванную, если она тебе понадобилась, а река всё-таки Клязьма!       — Малыш, ну я всё-таки не слишком разбираюсь в русском языке. — снова сладко ухмыльнулся Тилль, щелкнув меня по носу. С пледом точно пришлось попрощаться, как и с тем, что утро переставало быть ленивым.       — Не ври! — отмахнулся я. — Уж это-то ты знаешь, и что такое клизма, и где эта наша речка. Тем более, что реке и имя-то дали изза обилия в ней в прошлом всякой речной рыбы. И ты собирался рыбачить в своих понтовитых башмаках? Ты за две секунды в них в грязи утонешь.       — Экскурсии планировал ты. — ответил Тилль, — Но это не вопрос, можем заехать купить нужное барахло.       — Блять! Ты спутал центр Москвы с провинцией? Можем. Но до ТЦ час езды и там к нам пристанут аборигены. Оно нам надо?       — Согласен, что нет.       — Ладно, уговорил. Пойду в карцере поищу сапоги и ушанки. — невинно ответил я, стягивая плед. Тилль состроил недоуменную рожу, не забыв шлёпнуть меня по заднице. Блин...       — Где-где?       — В кладовке, где ещё. И в шкафу.       — Забавно слышать. Может используем карцер по назначению, а? Или ты послушный малый?       — Тилль! Выбери что-то одно, или речку или трах. На хера ты меня снова заводишь?! — почти взмолился я, снова ощутив возбуждение.       — Как скажешь, малыш. Хорошо, наказание отложим. - снова шлёпнули меня по заднице и столкнули с дивана. — А тебе ушаночка идёт, кляйне юнге 90-х, можешь снова примерить.       — Ты тоже неплох в ушанке. — буркнул я, — Тут только дедовская военная валялась и ту моль съела. Так что своей шапкой обойдёшься       Кладовка в квартирке имела место быть: тёмный закуток, в прямом смысле метр на метр, зато с дверью. Одно слово — карцер для непокорных. Но естественно, раньше в нём хранился всякий хлам, от которого я с радостью избавился, оставив то, что могло пригодиться.       Резиновые сапоги нашлись, пара огромных курток тоже. Вся эта экипировка как раз и хранилась для всевозможных рыбалок, но, конечно, мне и в голову не могло прийти, что я на самом деле их надену и попрусь на реку, когда мне будет лить за шиворот. Дураку было понятно, что ловить там сегодня нечего кроме соплей. Лыжи, какие-то снасти тоже скромно стояли в углу, но ими так давно никто не пользовался, что стыдно было брать их в руки.       Но упёртый Линдеманн не собирался отказываться прошвырнуться по посёлку и бережку, спокойно примерив и нацепив на себя выданный мною шмот. Слава богу, вкус полушерстяного бушлата моли вроде не понравился. Зато во внутренний карман бушлата прекрасно поместилась трофейная немецкая фляжка, которой Тилль только что восхищался на кухне, выудив её из буфета. Генетическая память, твою мать! Посмотрев друг на друга, без лишних слов мы налили в неё водки, и прихватили пару яблок. И кто бы ещё дядь Гришу-то осуждал?       Идти тут было недалеко, ну как недалеко, обойти пару пятиэтажек, водокачку, выйти в пролесок к ручью и прочесать по лесной тропинке минут двадцать. Пока шагалось легко, но кое-где ноги уже проваливались выше щиколоток в снежную грязь. Я тихо порадовался, что экзотические весенние рыбалки точно сняты с повестки дня, если мы не хотим и дальше попытаться сыграть в замечательную игру "упади с обрыва в речку".       Я приостановился, слепил мокрый снежок, кинув его в широкую спину, которая спокойно ушла вперед, не обратив внимания на прилетевший снаряд.       Перелесок почти закончился и мы вылезли на берег реки, окаймлённый тонкой песчаной полоской, присыпанной снегом, за которой виднелось тёмное течение. Река и так в этом году почти не вставала — не хватило морозов, а такой шальной снег поздней весной это только подчеркивал.       — Дальше к воде не пойдём. Чревато. —проворчал я, разглядывая панораму.       На самом деле тут было завораживающе красиво: раскинувшийся вширь и уходящий вдаль изгиб реки, за небольшим затоном и широченным полем на том берегу еле-еле виднеются сиулэты деревенских домов, спрятанные среди редких деревьев. Но низкое небо и всё такой же противный мелкий снег с ветерком серой мрачнотой затянули горизонт. От "романтических тающих крупных снежинок на губах и ресницах любимого", мироздание нас явно избавило.       Я скатал ещё пару снежков, снова залепив ими по широкой спине.       Спина наконец обернулась, из-под натянутой до бровей толстой шапки сверкнули болотные глаза и тут же я был пойман в охапку и сильная лапа, набрав пригорошню снега, протерла им мне лицо. Я заорал от неожиданности и сырой колкости холода, чуть не укусив Тилля за руку.       — Ай, отпусти! Мы же на ветру!       — А ты точно умывался?       — Идиот! Больно! Дальше идём или уже назад? — проворчал, вытираясь жестким рукавом своей куртки, я. Тилль обхватил меня за плечи и чмокнул меня в нос, на котором повисла мокрая капелька.       — Малыш, ты вкусный, но сопливый. Ещё прогуляемся. До вечера далеко.       — До темноты успеем. - хмыкнул я. — Или назад довезут. Подумал тут, что стоит на один огонёк заглянуть, давно я к ним не наведывался.       — Интригуешь.       — Нисколько. Тебе понравится, ты же искал русский дух? Наслаждайся. Россия — она разная, но крутая.       — С таким апломбом? Показывай дорогу.       С берега мы углубились в лес, свернув на следующем повороте тропы. Дальше просёлочная дорога, как ни странно, была достаточно чистой, даже со следами свежих протекторов. Понятно, значит мы на верном пути. Завернём ещё за этот поворот и наконец доберёмся до бывшей заброшки.       Вынырнув из просеки на широкую лужайку, сейчас присыпанную снегом, я оглянулся на Тилля. Тот хмыкнул, заценив открывшийся пейзаж.       Да, в зимних сугробах или в летнем буйном цвету оно должно было выглядеть пасторально-невинно: небольшой деревенский хуторок из пары построек, во главе с деревянной церковью. Но вместо снежного кружева сверху так же упёрто продолжало сыпать сырой и колкой снежной крупой, что добавляло мистичной угрюмости, но не милоты. Уже распустившаяся зелёная листва на деревьях только подчеркивала абсурдность погоды. Заброшка оставалась заброшкой, несмотря на некоторую близость к цивилизации.       Уже не косившийся вбок с небольших валунов-фундамента сруб. Простая с виду, потемневшая от времени изба с парой прирубов и двускатной кровлей, увенчанной небольшой главой с резным крестом и такой же небольшой башенкой-колокольней рядом. Колокола так ещё и не подвесили, значит? Из небольшой бревенчатой пристройки сбоку поднимался дымок. Впрочем, что в такую погоду отец Сергий с Михайлой сидят дома, я не сомневался. Тем более, что видавший виды старенький уазик тоже притулился под забором.       Тилль приобнял меня за плечи.       — Малыш, ты специально притащил сюда старого грешника? А ну как меня на пороге падучая возьмёт? Да и каяться я пока не надумал.       Я засмеялся, толкнув его в бок.       — Нет, просто вспомнил про колокола, подумал, что ты их оценишь. Правда, вижу, слушать пока нечего, кроме тишины. Я с лета сюда не заезжал, всё времени не было.       — Понял.       — Тилль, а ты когда-нибудь слышал настоящий колокольный звон? Он на самом деле хрустальный. Я же вырос недалеко от Золотого кольца России.       Тилль пристально поглядел мне в глаза.       — Да, звон завораживающий. Мы всегда уважали и колокола, и церковные хоры, и органы. В смысл не всегда вникаешь, но мощное звучание пробирает до мурашек.       — Говорят, чем чище и мощнее звон, тем он больше влияет на человека, снимает стрессы, лечит души.       — Не сталкивался. Но поверить могу, иначе б не было у него и церкви столько адептов. Тем более, это тоже искусство. — ответил Тилль, разглядывая окрестности.       Деревенская "клетская" церковь конца восемнадцатого века находилась на реставрации. Настоятель местного прихода, но это как-то громко сказано, больше смотритель-энтузиаст, присланный окружной епархией, или скорей взваливший на себя этот крест, отец Сергий со служкой-художником Михаилом заправлял здесь всем, включая реставрацию.              Аборигены эту церквушку не особо жаловали, из-за того, что она стояла на отшибе, недалеко от заброшенного хуторка, и никак не проходила под прибыльные объекты для местных властей, ни мирских, ни церковных. Денег вложить надоть прилично, туристический поток не наладишь, культурно-исторической ценности церковь не представляла, так как таких клетных построек хватало по всей России. Иконостас с замшелыми иконами пером знаменитых иконописцев похвастаться не мог: всё, что имело хоть какую-то ценность, было спёрто в лихие 90-е, а то и 80-е трудягами-фарцой, а остальное нужно было восстанавливать по крохам. Местные жители между собой шипели, что сама церковь проклятая и стоит на проклятой земле, что, вестимо, её облюбовал сам сатана для своих чернокнижных служений.       Но пару лет назад всё в корне изменилось. Уж не знаю, за какие такие грехи был сосланы сюда своим епархическим начальством отец Сергий со своим немногословным подручным, или это было их личное желание, но эта полуразваленная церквушка мало-помалу начала оживать.       Реставраторы потихоньку заменили негодные брёвна в срубе, перестлали полы, перекрыли крышу, и, никуда не торопясь, приводили в порядок внутренний иконостас и убранство церкви.       Меня познакомил с ними всё тот же мой шальной "милый друг". Причина была банальна - мужикам требовались деньги. Их натурхозяйства хватало на скромную жизнь, но на что-то глобальное - увы.       Я сначала отнёсся скептически, но, когда мы приехали сюда и я зашел в церквушку по качающимся ступеням... Тонкий луч света проник сквозь пыльное и закопчённое веками свечным нагаром высокое окошко, пронизал полумрак, и осветил печальный взгляд Богоматери, державшей младенца на руках... Эта безыскусная непримечательная и облезлая икона, не заинтересовавшая мародёров и фарцу, обладала той странной энергетикой и силой, о которой говорят "не ты смотришь на икону, а она на тебя"... В общем, денег на колокола я дал.       Большой лохматый пёс, напоминающий издалека серого, упитанного волка, как и положено в таких местах, сначала солидно гавкнул с крыльца, потом отряхнулся и подбежал к нам.       — Привет, Буран, что так неласково встречаешь? — подозвал его я, но пёс настороженно принюхался к нам и снова залаял.       На крыльцо вышел коренастый широкоплечий бородач в черных свитере-балахоне и штанах, накинутой на плечи телогрейке и спустился к нам.       — О, какие люди! Здравствуй, Ярослав, рад тебя видеть. Какими судьбами?       — И тебе здравствуй, отец Сергий. Да вот, все дороги привели в Рим, то есть к вам. Знакомься, Тилль.       — Тот самый? — коротко спросил отче.       — Да. — отрывисто ответил я. Тилль хмыкнул и вежливо поздоровался тоже.       Соблюдать все обычаи и без конца называть отца Сергия святым отцом или батюшкой у меня как-то не получалось, и я часто сбивался на Иваныча, который вполне нормально на это реагировал, разрешая всем себя так называть.       Мы обнялись, а с Тиллем они обменялись рукопожатием.       — Будем знакомы. Отец Сергий, можно Сергей Иванович или Иваныч, как удобно. — сказал Тиллю отче.       — Отец Сергий, мы сначала в церковь заглянем? — спросил я.       — Конечно. — ответили мне.       Мы поднялись по мокрым ступенькам. В церкви царил лёгкий холодный полумрак, мягко светились лампады под иконами. Что работ ещё был непочатый край - было заметно, реставрация шла своим неторопливым чередом. Взяв пару свечей из жестяной коробки, я поставил их к лику Христа и той самой Богоматери. Лубочно-красочной "светлоты", присущей другим деревенским церквям, тут и близко не наблюдалось. Но во всей аскетичной суровости обстановки было больше искренности, что ли, чем в ярком и расписном современном новоделе.       Отец Сергий молча наблюдал за нами, пока мы с Тиллем всё рассматривали. Когда мы вышли наружу, прикрыл за нами дверь, потрепал за ухом Бурана, который виляя хвостом, настороженно на нас косился.       — Проходите теперь в избу, погрейтесь. Только чаи гонять собирались с Михайлой, он час назад из города вернулся. — пригласил нас в дом Иваныч.       Отряхнувшись от прилипшего снега на крыльце избы, мы разделись в сенях, сняв обувь, потом зашли в комнату.       Классический пятистенок, русская печь, красный угол со столом под иконами — всё было простенько и аккуратно — домотканые половики, немудрёная скатерка. Лежанки на печи и рядом с ней, накрытые лоскутными одеялами, полати слева наверху, в целом традиционная русская изба.       Из своей клети вынырнул Михайло в своей неизменной рабочей робе, полная противоположность отцу Сергию, поздоровался с нами и стал сноровисто собирать на стол.       В рясах эти попы в быту, естественно, не ходили, предпочитая обычную удобную одежду.       Худой, тонкий и звонкий, Михайло обладал той мужской иконописной красотой, хоть с самого иконы пиши. Шарма ему добавляла неизменная лента или шапочка на голове, убирающая с глаз непослушную гриву волос, как положено всем творческим людям "не от мира сего". Я сразу почувствовал живой мужской интерес Тилля, когда они знакомились. Впрочем, ни один ни второй не подали виду. Молчаливость Михайлы и цепкий взгляд исподлобья темных бездонных глаз всегда контрастировали с любящим поболтать отцом Сергием.       Эстет Михайло признавал только аутентичную утварь. Нет, от кухонной техники мужики не отказывались, но чугунки и сковородки, деревянные и керамические миски и железные ковши имелись в необходимых количествах. Модным пластиком тут практически не пользовались. Пузатый начищенный чайник грелся на газовой плитке, хотя русская печка была честно натоплена. К тому же аскеза аскезой, но две небольших комнаты были пристроены-устроены по бокам - кабинет-библиотека отца Сергия и мастерская Михайлы, где они каждый занимались своими делами, один бумажными и молитвенными, второй художественными и реставрационными. Ноуты и современный телик для связи с внешним миром у них, конечно, были.       Я знал и про санузел с душем в пристройке к избе. Баня баней, печка печкой, а мыться после тяжелой или грязной работы требовалось чаще. И маленькая гостевая комната тоже не считалась лишней в этой избе.       В те пару своих наездов сюда я не особо вникал во все их тонкости жития, за меня общался мой попутчик, внимательно слушая отца Сергия и называя его Иванычем. На пару моих наводящих вопросов мне было коротко отвечено "учились вместе", после чего я надолго задумался — а где именно, в меде, в семинарии, в застенках ФСБ? Понимая, что прямой ответ я не получу и он мне не настолько нужен, не моё это дело.       На столе для "обязательного колорита" не хватало самовара и бубликов-баранок, но этого нам не требовалось. Тем более, что пироги и пышный хлеб испечены были в русской печке, чугунок тоже дожидался своего времени. Я любил такую простую еду, к тому же это сегодня стало редкостью, даже в деревнях мало кто заморачивался стряпнёй в печах, включая и этих моих церковников.       — Ярослав, присаживайтесь. Как знали, что ты в гости собрался, рыбный суп в печке приготовили. Послабления скромные себе сделали, но видит Господь, не напрасно — есть чем угостить гостей. — продолжал болтать отец Сергий, тем временем, пока Михайло принёс разную копчёную рыбу, соленья, халву и сухофрукты.       — Конечно. — ухмыльнулся я, садясь на стул. Блин, жестковат он тут что-то, сразу задница ноет.       — Наливочки попробуете? Сами настаиваем, по старому монастырскому рецепту. — спросил отец Сергий Тилля.       — Обязательно. — ответил Тилль.       Томлёный суп-уха из трех сортов речной рыбы, поданный Михайлой в глиняных мисках, был офигенен. Пирожки с капустой и грибами, копчёные в русской печке сиг и карп — блин, это скромный обед называется?             Наливочка из черноплодной рябины тоже оказалась вкусной и отлично пошла с чаем и халвой. Всё оно согревало и успокаивало в эту противную сырость и стужу.       Теперь я понимал, почему отец Сергий всегда был кругленьким, несмотря на посты и физический труд. Тилль говорил мало, слушая нашу болтовню.       — Весна в этом году слишком переменчивая. Чего-чего, а столько снега я не ожидал.       — Да не говори, Ярик, уже на лето настроились, телогрейки сняли, топить перестали, а оно опять за своё.       — Огород-то не пострадал? — уточнил я.       — У нас нет, Михайло вовремя рассаду укрыл, а миряне заглядывали, жаловались. Старшее поколение. Молодые-то более современно к дачам-огородам подходят, не сильно он им нужен. Но всё равно посадки-труды жалеют. А что им ответишь, на всё воля Божья. — договорил Иваныч.       — Так и прошлой весной в мае снег срывался. — припомнил я.       — Срывался. Но не так активно.       — А что вы хотите, со всеобщими издевательствами над природой? Вот она и мстит всем. — включился Тилль.       — Тилль, ты что, дома к своим "зелёным" примкнул? — спросил я. — Они же упоротые обдолбанцы.       — Да как сказать. Эко-идеи вначале неплохи, но исполнение всегда оставляет желать лучшего.       — Спасибо и на этом. — ответил я ему. — А то я уж подумал, что ты сейчас нас обвинишь, что мы климатическое оружие обкатываем.       — Нет, я от этой темы далёк. — сказал Тилль, посмотрев на отца Сергия. Тот промолчал. Правильно. Обострять беседу политикой никто не хотел.       — Ещё бы Доктора повидать, как он там? — спросил меня Иваныч, скосив взгляд на Тилля.       — Давно не общались. Всё в своём госпитале в приграничье. — ответил я.       — Понятно. Да, там всегда сурово. Привет передавай по возможности.       — Доктор скорей у вас объявится, а я что, я и в Москве бываю набегами, график на самом деле сейчас плотный. — махнул рукой я.       Отец Сергий хмыкнул, погремев стаканом с чаем.       — Поговорить хотел с ним, да разговор нетелефонный. Приходили тут какие-то товарищи из соседнего села, администрация типа. Да говорят — слушай, Сергей Иванович, есть тут такое предложение, в соседнем хуторе приведут пару сараев в порядок, и будем вместе избингом заниматься.       — Чем-чем? — переспросил я.       — Избингом. Объяснили, что туристическое направление такое, эти так называемые туристы жить будут в новых сараях без цивилизации, колоть дрова, топить баню, в сортир на улице ходить. А ты за ними будешь присматривать, ну, в лучших православных традициях. Монастыринг откроешь также. И будет приработок для всяких там наших реставраций. Вот даже не знаю, что им на это ответить.       — Если вам выгодно — почему бы и нет. —ответил я.       — Видишь, Яр, и ты об этом. — усмехнулся отец Сергий. — Не в нашей компетенции кого-то осуждать, но ставить храм целиком на коммерческие рельсы не хотелось бы.       — Понимаю. — вклинился Тилль. — Я вообще предложил бы таких оригиналов отправлять на недельку-другую в глухие деревни, как это у вас говорится, в Сибирь или на Соловки, безо всяких там цивильных изб, глядишь, дурь и пройдёт.       Отец Сергий блеснул глазами, переглянувшись с Михайлой. Тот, демонстративно пошурував в печке и подбросив в неё дров, долил себе чаю.       — Но Соловки сегодня очень осовременены и социализированы, и паломников-послушников там своих хватает. А так вы с Михайлой сошлись во мнении: тем, кто всерьёз хочет отдохнуть от города, обычно няньки не нужны.       — Это да. — согласился с отцом Сергием я.       — А то зачастили всякие рекламщики-энтузиасты. Недавно ещё одни приходили, якобы современные технологии предлагать. Мол, зря вы, святые отцы, так мучаетесь с реставрациями. Вон, современные технологии развиваются, компьютерные. Берешь спецпринтер и печатай им иконы прямо на стены, на пришитый гипсокартон. Быстро, красиво и современно. Хоть "Тайную вечерю", хоть "Сотворение мира", хоть "Троицу", на что у вас денег хватит. — вступил в беседу Михайло.       — Так всё развивается. — сказал я. — Оно ж так проще и легче. Михайло, вы же и с компьютерной графикой знакомы, не только с красками.       — Яр, ты забываешь одно. Любое творчество всегда впитывает в себя частичку автора. А что у них там вложит принтер, опыт мирового сообщества — это да, но не более. — ответил мне отец Сергий.       — Согласен. Но надо же времени соответствовать.       — Надо. Но при этом хочется сохранить аутентичность и народное мастерство. — Михайло развёл руками.       — То есть то, что нужно оставить для бессмертной души. — снова вклинился Тилль.       — Можно и так сказать. Потому нейтральный взгляд извне не помешал бы. — вздохнул отец Сергий.       Примерно я понял, что имел в виду Иваныч. Помощь помощью, некие энтузиасты-любители, да и посетители из местных у них ошивались иногда и прошлым летом, об этом вкратце рассказал мне как раз Доктор. Но ломать привычный уклад и жертвовать уединением святым отцам совсем не хотелось, хотя это несколько шло вразрез с христианскими милосердиями и смирениями. И "совет" им навряд ли был нужен, скорей уж информация и досье от невидимых коллег Доктора на предлагателей. Чтобы меньше заёбывали.       Михайло принёс ещё дров и сбежал к себе в клеть, забрав с собой Бурана, который всё это время лежал у входной двери.       Тилль походу, забавлялся, начав спорить с Иванычем, набирая обороты.       После сытной еды, наливочки монастырской с чайком на каких-то мудрёных луговых травках, я свернулся клубочком в кресле, и, почти не вслушиваясь в тихий разговор отца Сергия с Тиллем, перешедший на тему религии в жизни современного общества, пути к богу, человеческих слабостей и пороков, незаметно задремал. Вникать в их беседу, которая всё больше становилась занудной теософско-философской, мне совсем не хотелось.       Проснулся от того, что Тилль ласково погладил меня по щеке.       — Яр, ты так сладко спишь. Но уже сумерки. Что ты ночью будешь делать, блуждать по комнате?       — Спать с тобой, что ещё. — тихо буркнул себе под нос я. — Ты на меня как конский возбудитель действуешь. Да и кавером заняться надо.       — Тогда давай выдвигаться. Осквернять вон ту лежаночку пожалуй, не стоит.       — Сегодня суббота, банный день. Может присоединитесь? — спросил нас негромко отец Сергий. Тилль внимательно посмотрел мне в глаза. Я его понял.       — Спасибо, но нет. Нам ещё поработать нужно. - ответил я им. — Я только на денёк смог вырваться.       — Понимаю. Последний твой клип мы тоже видели. Прекрасно, что ты не забываешь традиционные православные истины и уважаешь другие конфессии. Но не позволяй им туманить тебе голову, так и до лжепророков недалеко. — похлопал меня по спине отец Сергий, подавая мне пакет, который успел сообразить Михайло.       — Ох, спасибо вам, и прости, что мы без гостинцев, так внаглую явились. Но я чтото-нибудь придумаю. — обнял в ответ Иваныча я.       Тут и придумывать нечего: я знал, что перевод на некоторую сумму вполне устроит моих святых отцов, реставрационных дыр у них много, и натурхозяйством не все заткнёшь. Но это потом.       — Ярик, не переживай, мы всегда рады таким гостям. — редкие, но тёплые ценные обнимашки теперь мне достались от Михайлы.       — Отсюда есть и другая дорога, не та, которой мы пришли, покороче. — сказал я Тиллю. Тот ухмыльнулся, надевая бушлат.       — Мелкий, ты ещё одну роль решил сыграть, как его там звали, Сусанина?       Иваныч засмеялся тоже.       — Это объезд и Михайло вас отвезёт. Наоборот, вы с Ярославом пришли более загадочным путём.       — Да не стоит утруждаться, мы не сахарные. — ответил я. — Хотя, если считаете нужным...       — Нет-нет, нам приятно что-то для вас сделать. — ответил Иваныч, а Михайло, накинув свой кожух, пошёл греть мотор.       — Был рад познакомиться. — весело блеснул глазами отец Сергий, крепко пожав руку Тиллю.       — Поглядим, что получится. — отмахнулся я, — Вы же понимаете, что проект может не всех устроить. И нас самих, и аудиторию.       — Это да. Удачи вам с вашим дуэтом, ребята. Рады будем вас снова увидеть. — ещё раз обнял меня отец Сергий.       Домой доехали быстро. Снег почти перестал идти, хлюпающую снежную кашу под ногами слегка подморозило. Поблагодарив ещё раз Михайлу, мы пробежались до подьезда, не успев как следует замёрзнуть.       Я сплюнул, открывая дверь, потом сбросил на кухне пакет, который нам всучил отец Сергий.       Тилль прошёл на кухню, помыть руки и попить, я нашел в пакете яблоки, набрал про запас воды в графин, чтоб не суетиться.       Мы перешли в комнату на многострадальный диван, включили телик и ноут, которые, естественно, никто смотреть не собирался. Хотелось поболтать.       — Редко когда можно пить воду из крана, а здесь она вкусная. — сказал Тилль.       — Так мы мимо местной водокачки проехали, ты не заметил?       — У церкви колодец я видел. Но парни не всегда ж им пользуются?       — Нет, конечно. Для питья и стряпни — да, но и насос у них тоже есть.       — Продуманные они, однако. Впрочем, это свойственно всем церковникам. Ты часто у них бываешь?       — Нет, пару раз всего. — отмахнулся я. — По делам с моим близким общим знакомым заезжали. Колокола обсудить, так же поговорить за жизнь.       — В общем-то парни молодцы, что редко можно сказать о священниках.       — Мы рано ушли?       — Иногда нужно вовремя уйти, чтоб не растерять остатки уважения к гостеприимным хозяевам. Хотя ребята не по части нашей "Аллилуйи".       — Ты о чём? — непонимающе ответил я.       — Ты же всё знаешь, малыш, всё о том же. Они же иногда ебутся. И как это вяжется с их обрядами?       — Блин. — устало отмахнулся я. — Ты решил поиграть в судью?       — Нет, конечно. Тем более, что Библия не приветствует только содомию, а дрочки и ласки — пожалуйста. Кто мы такие, чтоб их осуждать? Перед своей религией и мирянами пускай отвечают сами.       — Тилль, ты неверующий?       — Как и ты, малыш, как и ты.       — Почему ты так решил?       — По твоему поведению. Атрибутика не равно вера. Зачем христианин заигрывает с исламистом? Тот всё равно другой крови. И не факт, что покорно примет идеи всепрощения, а не сделает вид, что принял. Хотя вы красавцы, да. Что ты, нежный юноша в пижамке, обнимающий берёзку и царапающий гору, что друг твой в женском мусульманском платье, болтающийся по горам с видом мессии. Причём вам обеим похер друг на друга. Пейзажики и вечный огонь для красоты красивы, но клишированы.       — Тебе так не понравился мой последний клип?       — Честно? Эстетически-символически оно-то выдержано, смысловая подача шатается, несмотря на умный текст. Я должен вам верить, а не хотеть вас выебать. А я захотел. Или подрочить на вас, ебущихся в постели. А что правильное вы там поёте — дело десятое. И то, что клип сделан под госзаказ, тоже заметно. Но тут я спорить не буду - это ваши внутренние дела.       — Ты всегда всё сводишь к сексу?       — А к чему ж ещё? Плодитесь и размножайтесь, по Ветхому-то завету. Иначе не для кого будет петь и сказки рассказывать.       — Хорош стебаться.       — Так мы в гостях у сказки, можно сказать, побывали. В вашей русской печи нас не изжарили, серый волк тебя не унёс, а облизал, так что всё в порядке.       — Это ваши немецкие сказки трешовые: всё там кто-то кого-то сожрал, снасильничал, зарубил, оторвал башку и так далее.       — И тогда нуждались в ужастиках. Всё должно быть страшнее, чем окружающий мир, тогда на мир похер. Так что мелкий, немецкие сказки не настолько плохи. Особенно бременские.       — Что б ты мог вспомнить, как не Бременских? Вот в нашем мульте они не бомжи из дома престарелых. - съязвил я, — "Мы к вам заехали на чааас, привет бонжур хэллооо". Кто у вас в группе их фанат, ты, клавишник или гитарист?       — Мы все их слышали, в детстве. Сделано-спето талантливо.       — Всегда было интересно, зачем вы придурялись, что не шпрехаете по-русски?       — В англоязычную страну съезди. Тогда поймёшь. Так оно занимательней и не надо на многие вопросы отвечать.       — Уточнить просто это от тебя хотел.       — Так что, продолжим вашу музыкальную сказочную тему? "Катится-катится голубой вагон"?       — Блять! Ты в ясли на утренник собрался? Ты-то копия Гена, но Чебурашка у тебя свой имелся, я на него вроде непохож.       — Тогда "хорошо живёт на свете Винни Пух"?       — Э, нет, только Винни Пуха мне не предлагай. — засмеялся я. — Слышал я немецкую запись, один фиг звучит как ваши марши "дранг нах остен".       — Марши, говоришь? А вовремя ты про них вспомнил. Ты на немецком спеть сможешь? — нет, я скоро точно ебанусь от твоей странной улыбочки.       — Не собирался раньше, но попробовать можно. А что именно?       Тилль посерьезнел.       — Говорят, что бывших разведчиков не бывает. Про ваши высшие эшелоны власти я тоже наслышан. Вот и сделаем им приятное. Давай гимн Штази споём?       Я чуть не поперхнулся яблоком. Хорошо, что водку мы сейчас не пили.       — Так, подожди, так ты с темой кавера уже давным-давно определился?!       — Ты сначала послушай, потом ори. Да и текст посмотри.       Тилль тем временем включил запись, найдя её в своём смарте. Нет, звучание было заводным: от ритма хотелось не только маршировать, но и повертеть задницей, звонкий немецкий голос, проникновенная часть на русском, само собой. Но кто что будет петь — меня начало смущать.                   Вчитавшись в перевод текста — мдаа. Гимн — он гимн и есть, и в данном случае старым чекистам.       — Да что ты ко мне пристал с этими "незаметными и вежливыми людьми"?! — возмутился я. — Блять! Ты русский текст уже выучил? И что с нами потом сделают СМИ, ты в курсе?!       Тилль засмеялся и подмигнул мне.       — Ну конечно, нас обвинят в том, что мы тайные шпионы, ты немецкий, я русский, как же без этого? Боишься, что за границу не выпустят?       — Я вообще не выездной! Это тебя в твоей прогрессивно-демократической Дойчляндии закроют.       — Не закроют. А как по-твоему, должна выглядеть провокация? Спеть то, что никто не ожидает, это раз. На самом-то деле мы не шпионы, это два.       — Тебе наши выражения напоминать? Чем "был бы человек - статья найдётся" тебя не устраивает? Ты же сам оказался винтиком в такой машине, которую вы поддержали и разогнали, пацифисты ёбаные. Хейт себя ты заценил?       — Ходили сплетни, что это проделки вашего ФСБ, чтобы нам отомстить. — опять подмигнул мне Тилль.       — Что?! Ты поэтому мне фэсбэшниками мозги делаешь, чтобы я у них уточнил? Наши так грязно не работают. Подогнали и раздраконили ораву твоих истеричных баб точно они? — рассмеялся я, — Да и раскрутить маховик культуры отмены тебя, тут тоже ваши постарались, опыт-то у них богатый. Кстати, ты не ошибся насчет знакомых. Только звонить я им по этому поводу не буду.       Блин, что я заметил в тебе ещё за эти несчастные два дня, так это то, что ты интуитивно или не очень, ухитрялся наступать на мои самые больные мозоли и продолжать проворачивать ножик в ране? Нет, я не был тогда влюблён и не ходил "под колпаком", но, скажем так, та моя слабость была очень личной, и тот человек стал одним из немногих, с кем я мог побыть самим собой, ничего не строя из себя и не кривляясь.       — Нет, о звонке и речи нет. С точностью до наоборот. Во-первых, у нас хватает тех, кто добрым словом поминает ГДР, во-вторых, тебе это добавит плюсиков в карму, тем более, ты же в нынешнюю Германию не собираешься, ну а в-третьих... У меня есть личные причины для такого фита-кавера.       — Какие? — снова огрызнулся я. — Уважить нашу власть — личное?       — Нет. Есть у меня один близкий, которому стоит напомнить наши молодые годы времён берлинской Стены. Тем более, он часто возмущается, что я о нём редко вспоминаю.       — Ладно, спой сам, а я послушаю.       От голоса Тилля, сначала бодро, потом медленно выводящего слова и мотив, по мне побежали мурашки. Что этот человек способен практически из любой песни сотворить шедевр, не обладая при этом консерваторскими умениями, я знал. Но что оно прозвучит настолько чувственно, несмотря на бодренький ритм — снова не ожидал.       — Неплохо. — пробурчал себе под нос я. — А я тогда тебе зачем? Сам и пой.       — Не задавай глупых вопросов. Контраст.       Хотя надо сказать, Тилль и здесь оказался прав. Мысленно я себе уже представил звучание записи, плюс да, заманчиво было спеть на немецком, новый опыт, особенно такую песню, которая реально прозвучит подъёбом и современных германских бюргеров, и наших упоротых либералов. К тому же я понимал, что в России такой фит встретят достаточным одобрямсом. Ну конечно, моя бывшая и нынешняя бабы это не слишком оценят, но гимн Штази — это всё таки не хихикающая попса, коей у меня и так в избытке.       — Ну так что, малыш? Подумаешь?       — Но я не знаю немецкого.       — Ты же с ИИ знаком? Сделаем перевод-произношение через него и споёшь как караоке, а я помогу.       — Можно попробовать. — сдался я.       Ввести задачку для ИИ оказалось делом нехитрым. Сложней было это всё не выговорить, а спеть. Тилль, то ухмыляясь, то утекая в себя, поправлял меня сначала почти за каждым словом, но после нескольких прогонов у меня стало получаться лучше.       — В студии закрепим. — наконец успокоился Тилль. — Передохнём?       — Тут ударение другое надо, передОхнем. Блин, я твоим "шпрехен дойче" походу так голос сорву. — устало откликнулся я. — Давай глянем, что там нам святые отцы на ужин положили.       — Я ещё не голоден, после их гостеприимства-то. Но что-нибудь попить стоит.       Положили. Пироги и копченую рыбу. Тилль понятливо взял пиво из холодильника, хотя есть явно не собирался.       Чай мы заварили тоже, так как мне захотелось чего-нибудь горячего. Уютно было его прихлёбывать, забравшись с ногами на стул и жуя бутер с рыбкой. Допив чай, я подумал и утащил и себе пиво.       — А курятник у них был? Я не обратил внимания. Надо было сырых яиц попросить, сейчас бы пригодились. — спросил Тилль.       — Есть там куры. Я не подумал об этом, тем более про яичницу.       — Что, и гоголь-моголь в детстве не давали? Да и сырые яйца для голоса тоже пьют.       — Сам ими лечился?       — Нет. Забывал, не до этого обычно было. Но слышал. Ещё одно народное средство тоже есть. Белковое. — блеснул глазами мой собеседник.       — Иди ты на это средство. — огрызнулся я. — Помогает? Впрочем, кого я спрашиваю...       — Раз я до сих пор пою, значит помогает, малыш. — невинно подмигнул мне Тилль.       О чём он - я понял сразу. Что-что, а эти байки в народе постоянно гуляли, что сперма богата и белками, и витаминами, и неплохо лечит уставшее горло. Но мы как бы мужеского полу, не в стаканчик же дрочить и пить её. А опция "помощь друга" в моём случае раньше не была не предусмотрена.       — Прекрасно. Буду иметь ввиду. — протянул я.       Дальнейший вечер оказался спокоен и тих. Прогулка и пиво на нас подействовали благотворно. Мы перекусили, помылись, включили какой то триллер на английском языке, оба поболтали по телефонам со своими, в общем, суета и страсти уступили место покою.       Но и "курс лечения", к которому мы подошли со всей ответственностью, получился действенным и страстным.       Короткий отдых закончился. Утром мы уехали напрямую в Москву. Нужно было переодеться, дать знать о себе друзьям, компаньонам и охранам, которые уже нас потеряли. Нельзя же всё пускать на самотёк, неправильно поймут. Или правильно, но это не их собачье дело. У Тилля имелись ещё какие-то свои московские дела, у меня свои. А потом уже ехать в студию и искать локацию для съёмок. Впрочем, я сразу понял, что именно предложит мне Линдеманн.