великое отчаяние

возвращаясь по той же дороге. Дима идёт быстрым шагом, не оборачиваясь, лишь бы силуэт не пошёл за ним до дома. просит неизвестность, чтобы не ходил вокруг него, говоря о его ничтожности. он и так знает.   сейчас около двенадцати ночи. время словно остановилось. паника всё ещё била по вискам, руки привычно потели. серые дома и старые машины давили просто своим существованием. тело было напряжено, само защищаясь от некоего. музыка давно стала далёким фоном. лучше ему не стало. это иллюзия. хочется убежать от этого. от себя. мысль о том, что чувство вечной тоски не покинет никогда и останется где-то под кожей, даже когда воистину станет лучше с приходом лета. новые приобретённые страхи не исчезнут. будут проявлять себя на людях в самые неудобные и важные моменты. он не станет таким, как раньше. больше никогда.      ноги сами ведут до дома, хочет он этого или нет. Дима уже давно не в себе. идёт и смотрит куда-то сквозь землю. подходя близко, совсем не замечает шумную компанию возле своего подъезда.   —слышь, стой, пидр патлатый, — крикнул один из парней. пока он шёл к железной двери, намереваясь уже открыть ту и пойти в свою желанную кровать, думать о тьме. кажется, снова его невнимательность сыграет с ним же злую шутку. совсем не жалея.   —ты че оглох? — спросил второй, чуть громче обычного. ставя бутылку чего-то алкогольного и вставая со скамьи, слегка покачиваясь. фокусирует свой взгляд на спине Ицкова и идёт прямо к нему.   Дима уже хотел открыть дверь, но почувствовал, что кто-то разворачивает его и прижимает к той самой поверхности, не давая возможности выбраться. и так не стал бы. он увидел перед собой явно не в трезвом состоянии компанию, которым точно для полного развлечения не хватало Димы. ему бы стоило хоть что-то сказать, но даже сейчас, в небезопасной ему обстановке. он продолжает молчать. под смех каких-то девчонок, которые, несомненно бы отдались за сигарету. поэтому они рядом с такими же потерянными ребятами. Дима тоже потерян, но по-другому. да и на людей не кидается. вероятно, их просто били пьющие родители и совсем не следили, когда это нужно было. будь он среди массы сейчас, они бы выбрали точно не его. из-за установок в голове.    взгляд его был пустой, всё ещё не слышащий. он уже принял судьбу, когда оказался прижат к холодной двери. даже удар, прилетевший по исхудавшему телу, не привёл в чувства. ему это было нужно.   когда уже лежал на асфальте и парни пинали его ногами, он думал о том, чем он так согрешил. пока не отключился под режущий, звонкий смех ниши общества.   очнулся от криков каких-то старушек, сидевших на лавочке, которые чуть ли не кричали о том, как им надоели малолетние наркоманы под окнами. явно речь про него.   еле вставая, держась за всё, что есть вокруг. доходит до двери под недовольные возгласы. кое-как поднимаясь по лестнице, наконец-то заходит в свою квартиру, ничем не отличающуюся от других. удивительно, как он стоит ещё на ногах из-за причиненных ему травм и голодовок. доходит до ванной, становится напротив раковины с зеркалом. из носа видно дорожки засохшей крови, размазанных по лицу, руки тоже в красной жидкости, бровь и губа разбиты. раздевается до торса. ни одного живого места, лишь синяки и ссадины. нездорово выпирающие ребра с татуировками выглядят жалко. как и он сам сейчас.    снимает оставшуюся одежду. садится в пошарпанную ванную, с которой слезал уже белый слой, оставляя за собой чёрный. воду включает, температуры адской. ноги ближе прижимает. жалость к себе накрывает с головой. рыдает взахлёб. слишком больно жить. умирать не хочет. но и жить так, как живёт сейчас – не может. слезы уже сами льются от усталости. вода красной становится, и кожа раскрасневшаяся. температура раны на теле жжёт чуть кровоточа, затмевая внутреннюю боль наполовину. радует, что свет тусклый не дает взглянуть на себя. глаза начинают слипаться от слишком горячей воды и привычной тяжести в теле. аккуратно встает и вылезает, чтобы случаем не упасть для целостности картины. вытирается белоснежным полотенцем, которое мгновенно приобретает оттенок красного. слезы, снова подступившие, стереть пытается. в комнату бредет к себе, через коридор темный, где почти ничего не было. с последних сил по-простому одевается. в кровать валится с головой пустой, плачет и сквозь слёзы Артёму пишет. прийти просит. неосознанно. после, отрубается.      просыпается от того, что чужое тело опустилось на край его кровати. испугался. пока глаза не открыл. беспокойное лицо друга увидел с сожалением в глазах. Дима не помнит, что написал ему и ответил ли тот.   —я останусь тут, — лишь сказал Артём, не задавая вопросов. у Ицкова на это снова слезы подступили, и он прильнул в объятья его.   Артём видел всю тяжесть ситуации. пока Дима плакал, он думал, как это исправить. чтобы тот забылся хотя бы на какое-то время и вернулся к обычному себе. не знал, что можно предложить, кроме одного. того, без чего Ицкову тяжело даже, когда плохо. музыки. он ждал, пока Дима успокоится.  возможно, откроет ему душу. расскажет, что тревожит, но это вряд ли конечно. слишком молчалив и замкнут в себе. плакал долго. пока глаза не начали болеть. потом уже и слез не осталось. и что опять делать не знал.    —Дим, напиши что-нибудь, — сказал Артём тихо, со спокойствием в голосе. он не уточнял, что конкретно. и так было понятно. но снова молчит.   —отдай себя хотя бы на пару минут микрофону. потом промо сделаем какое-то. у этого будет история, — продолжал тот, в надежде, что не облажался с предложением. музыка всегда была чем-то важным и общим для обоих.   —да, — сказал Дима самому себе, сразу вставая с кровати. никаких эмоций. их уже почти не было. физическая боль перекрывала всё остальное, но так было даже легче. не думая сейчас, он мог сделать больше, особенно когда его направили. осталось только воплотить.    садится на давно забытое место. не помнит уже, когда писал что-то. сейчас Диме кажется, что всё написанное до – это просто помойка. в этом нет ничего живого. может, он сможет сделать живое сейчас. когда внутри всё умерло. обычно же из этого рождается что-то новое. уникальное. глубоко внутри знает, что может. только вот сил всё ещё нет. бит пишет. тяжело. ухватиться за что-то ценное пытается. в окно, не зашторенное позади монитора смотрит. поймать в темноте можно только мрак. это и нужно. другого не дано.    Дима возвращается. обратно к себе. но уже другому.    делает что-то давящее и не всем привыкшее для прослушивания. возможно, признания желаемого не получит. но по-другому не может и не хочет. не его это будет. голос свой ниже делает в микрофон, играясь им как хочет. отдавая себя до последнего. пока еще есть возможность стоять.    Артём не отвлекает. смотрит и радуется, что что-то вышло. это дорогого стоит.    —хочешь, промо сделаем? — спрашивает Артём, надеясь на положительный ответ   —да, — отвечает Дима севшим голосом. проведеная ночь в низкой температуре и перебирание подходящего тембра в микрофон, точно отыграются утром.    когда он проснется, чувство, будто кошки скребутся где-то в горле, будет не давать спокойно вздохнуть. так и случилось. еле открывает глаза. не понимая, где и кто он. поднимает руку свою тяжёлую, тело свое не узнает. словно заменили. совсем чужой. сам себе стал чужим. глаза только его, зелёные, видят не себя в зеркале. кого-то иного. звуки с улицы кажутся дальше, чем есть на самом деле, всё равно шумно врезаясь в уши.   звон телефона слышит впервые за прошедшие месяцы. может, это и не его вовсе? кто может ему звонить? идёт обратно до комнат, качаясь из стороны в сторону, стены плывут и отдаляются, когда смотрит на них. телефон в руки берет, ответить на вызов пытается. когда получается слышит по ту сторону:   —Дим, ты помнишь про снимки?… через час, — говорит Артём тихо, чтобы проверить, вообще ли туда позвонил.   конечно он не помнит.    —ты говорил, что сегодня нужно всё доделать. ты приедешь?   —да, — почти не слышно ответил Дима. голоса почти не было. не чужой ли это голос вообще был? Артём ещё что-то говорит про адрес, но уже было не важно. телефон от уха отвёл, смотря куда-то сквозь него. руки выглядят длиннее обычного. не понимает, сон ли это. если сон, то пора бы проснуться. собирается, думая о том, как разбудить себя. чтобы тело свое вернуло облик обратно.    выходит на улицу. солнце светит ярче обычного, прожигая глаза. оглядывается вокруг: на деревья, прохожих, машины, проезжающие мимо, в окна чужие заглядывает. всё нереально, почти как нарисованное. намного ярче обычного и видится отдаленно, как будто через посторонние глаза. каждый шаг к остановке считает, словно ему это что-то даст. садится в автобус. может, он умер. и смотрит на свою жизнь со стороны. если это так, то выглядела она и вправду жалко. люди по-прежнему смотрят с оскалом, но видит он их уже по-другому. с лицами размазанными, мимо него проходящие. будто его нет уже. глаза руками трет, проснуться хочет. не понимает, что жизнь его такова и не сон это всё.   выходит на какой-то остановке, садится неподалеку. ноги на лавочку ставит, снова прижимаясь, как тогда в ванной, и глаза закрывает. кричит в голове себе, чтобы проснулся уже наконец. опять звон. не различает, где, насколько близко. затихает на секунду. звонит и затихает раз пять. пока не до конца осознавая, что в кармане кофты это кто-то донимает его. берет трубку, прижимает к уху.   —ты где? мне выйти? — слышится где-то за спиной, а не в телефоне.    —да, — отвечает Дима, будто в голове у себя. в никуда. сбрасывает.       не знает, сколько так сидит. время плывет медленно. также, как и мир. все ходят неторопливо, никак обычно вечно торопясь и опаздывая, не следя за чужим временем, которое люди тратят на них в ожидание.      —блять, Дима. почему ты тут? ты знаешь, сколько времени прошло? повезло, что парень, который фоткать тебя будет сегодня, готов убить всё своё время, — говорил Артема, стоя прямо перед ним. не хотел давить или отчитывать, но прошло слишком много времени, чтобы быть терпеливым и спокойным.   услышав только последнюю часть предложения, поднимает глаза вверх. рукой тянется к другу. чтобы наверняка понять реален ли тот. живой ли. поднимается за локоть держа того, и тихо, через боль в горле, шепчет:   —веди.   и тот ведёт. расстроено. хотел воодушевления вчерашнего, с которым рассказывал Дима свою идею. когда нибудь он тоже откажется от него, потому что это тяжело.   через 15 минут они доходят до здания. оно выделялось. не потому что глаза видят иначе. оно было свежее других зданий. заходят, поднимаются на третий этаж. Артём открыл дверь, войдя внутрь помещения, которое давно было подготовлено. Дима шел неторопливо, как мог. первое, что он увидел перед собой, – слабое освещение, накладываемое тенью на вещи, стоящие под висящими лампочками, придавая бетонным стенам с картинами странными и жуткими. атмосферу свойственную. в углу стоит шкаф, почти пустой, на котором виднеются только пыльные банки, схожие с заспиртованными животными. но только кажется. на деле ничего в них нет, просто грязные от времени. помещение наполовину пустое. освещение, отражающееся на стенах, давило эту пустоту, растворяя всё спокойствие. призывая тревогу, от которой глаза лезут куда-то на потолок в темноту, куда свет не дошел и откуда кто-то норовит прыгнуть на тебя, пока ты стоишь в оцепенении страха. Дима совсем не заметил, как оказался посередине этого. он всегда в центре подобного. его неизвестное это и сожрет когда-то. сейчас он совсем позабыл, что помимо него есть кто-то ещё.   —ты помнишь меня? — сказал голос где-то сбоку, аккуратно, чтобы не спугнуть.  нервничал, будто от него зависит всё.    повернув голову, увидел знакомые глаза, которые горели под луной пару дней назад. он их помнил. страх помнил. и безумие окутавшее голову, тоже. снова не уверен, реально ли всё. совпадение? только зачем оно? ради чего. Дима стоял и пялился на нового знакомого, совсем не стесняясь. он не преподносит себя людям, как они привыкли. делает всегда по-своему. иногда кажется грубым из-за молчания вечного своего. не желая отвечать на вопросы лишние, как ему кажется лишние. они только заморачивали и так загруженную голову. но сейчас ответ сам вылетел из больного горла.   —помню, — ответил он, продолжая рассматривать того.    внешность красива. не похожа на другие, встречавшиеся сегодня и вообще когда-либо. голубые глаза и белоснежная кожа кричали о сущности ангельской, но угольные волосы и такого же цвета татуировки, виднеющиеся из-под кофты, говорили о чем-то дьявольском. не схожем с ангельским воплощением. появилась мысль, что Бог послал ему оболочку человеческую, чтобы он выбрал. по какой стороне ему идти. самой светлой, где жизнь цветет и душа спокойна. или темной, где мучения будут душить до полусмерти, но не убивать. чтобы страдал вечность.    —я Серёжа, — протягивает руку, в надежде, что тот ответит и не отвернется. дружелюбным быть хочет.   узнав имя оболочки, ему посланной. на руку протянутую взглянул. ловушкой кажется. может, он так душу заберет его, если это дьявол. но смотрит он недолго. взгляд поплыл. тело ослабело, быстро рухнув куда-то под ноги Сережи.  выбор сделан за него?