Ржавое золото

Неделя пролетела в напряженном ритме, напоминающем подготовку к бою. Каин и Лена превратились в странный, но эффективный тандем. Его холодная расчетливость и ее уличная хватка дополняли друг друга. Они собирали информацию, копались в цифрах и связях Авеля, как в залежах ржавого металла. Каин уже договорился с адвокатом – дорогим, острым, как лезвие, готовым вцепиться в горло системе, если дело Максима все же вытащат на свет. Пока же суд маячил лишь призрачной угрозой: Авель, сдав Максима, словно выдохнул, уткнувшись в привычную апатию. Его подчиненные работали спустя рукава – шеф не гнал, значит, и напрягаться не за чем. Сейчас они снова были в апартаментах Каина – высотной крепости из стекла и стали. Вид на раскинувшийся внизу город напоминал Лене гигантскую, чужую плату. Рядом с Каином и двумя его людьми – такими же отточенными и безликими, как мебель – она чувствовала себя неловко. На ней были те самые "не гопнические" вещи: простые черные джинсы, чистая белая футболка, кожаная куртка, спасенная из лучших времен. Выглядело нормально, даже строго, но на фоне безупречного Каина она все равно ощущала себя выпавшей из грязи Коптилки. Каин, однако, ни разу не бросил оценивающего взгляда. Его внимание к ней было иным – как к ценной, неожиданной находке. Ее прямая речь, эта чуть грубоватая простота – все это било по нервам непривычностью, но и притягивало. – Работники Авеля... – начал один из подчиненных, перекладывая стопку бумаг. – Всегда отличались особым талантом к халтуре. Неудивительно, что он сунулся к Господину Годжо – мечтал примазаться к настоящему влиянию. Пыль в глаза пустить. Каин, сидя на краю огромного стола из темного дерева, оторвался от экрана планшета. Его пальцы с легким стуком постукивали по кромке столешницы. – И? – спросил он коротко, взгляд скользнул по мужчине. – К чему ведешь? Лена стояла у панорамного окна. Солнце, пробивавшееся сквозь дымку, заливало серые громады окраин золотистым светом, который не достигал их улиц. Она повернулась, спиной к стеклянной бездне: – К тому, что давить нужно не на Авеля. Он спит. А на его шестерок. – Ее голос звучал четко, без тени сомнения. – Достать инфу можно через них. Проще, чем ломиться в запертую дверь. Каин усмехнулся, уголок его рта дрогнул. – Слова его подручных? – он покачал головой. – Даже записанные, это мусор, Лена. Пыль. В нашем мире, где правят бумаги с печатями и нули на счетах, простые байки ничего не стоят. Их опровергнут, замнут, купят. Лена сделала шаг вперед, ее глаза уперлись в Каина. – Я не о болтовне. – Она кивнула на стол с документами. – Я о весомом. Видео. Фото. Чеки. Сам товар, в конце концов. Если втереться в доверие к его людям, стать своим в их курятнике... Можно нарыть такое, что твой дорогущий адвокат порвет их, как Тузик грелку. Без шансов. В гостиной повисла тишина. Один из подчиненных Каина не сдержал низкого свиста, другой просто уставился на Лену с неподдельным удивлением. – Босс, – первый наконец выдохнул, качая головой. – Где ты ее откопал? Эта девчонка... она всех нас переиграет в три счета. Каин не отвечал сразу. Он смотрел на Лену, и в его обычно ледяных глазах мелькнуло что-то вроде азарта, смешанного с тем самым необъяснимым влечением. – Судьба...– произнес он наконец, и в его голосе прозвучала редкая теплота. – Видимо, сама судьба свела. – Он оттолкнулся от стола, встал во весь рост. – Ты права, шанс есть. Авель все еще считает меня если не другом, то нейтралом. Мои люди могут зайти к его, под видом дел... или "отдохнуть". Шпионов внедрим, отработаем все ходы. Они просидели до самого вечера, пока за окнами не зажглись неоновые кольца и бирюзовые огни небоскребов. Планировали, просчитывали варианты, искали слабые места. Каждый шаг, каждое "если" – все было взвешено, как перед крупной сделкой. Только ставки были выше денег. После, Каин сам сел за руль своей темной, бесшумной иномарки, чтобы отвезти Лену. Машина скользила по ночному городу, оставляя позади сияющий центр и погружаясь в царство тусклых фонарей и знакомых Лене серых коробок. В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом, но Лена, глядя на мелькающие за окном тени хрущевок, чувствовала запах гари и пыли. Они говорили не о деле. Обычные вещи: Каин расспрашивал о ее районе, о гаражах, не с осуждением, а с любопытством. Когда машина остановилась у знакомого, обшарпанного подъезда, Каин выключил двигатель. Тишина навалилась внезапно. Он вышел, обойдя машину, и оказался рядом с Леной на тротуаре, засыпанном окурками. Контраст был разительным: его безупречный силуэт на фоне облупившейся штукатурки и разбитых фонарей. – Знаешь, – сказал он тихо, его голос в тишине двора звучал непривычно громко. – Быть среди... моего мира... тебе идет. Больше, чем я ожидал. Лена нахмурилась. – О чем ты? – спросила она, отходя на шаг, создавая дистанцию. Каин сделал шаг вперед, его глаза скользнули по темным окнам многоэтажек, по ржавым качелям на площадке. – О том, что ты...Слишком умная для этого болота. Лена замерла. В ее глазах вспыхнул знакомый, колючий огонек. – Это мой дом, Каин. – Голос ее был ровным, но твердым, как бетон под ногами. – Здесь я выросла. Стала той, кто я есть. Разве не ты сам признал, что у меня мозги работают? Не все тут быдло, как ты думаешь. Каин не отступил. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде было что-то новое – не холодный расчет, а настойчивость, почти вызов. – Такой ум... – он слегка наклонил голову, – он заслуживает большего. Большей арены. Не этих ржавых стен. Ты другая..Не для этого мира. – Я слишком другая для твоего мира, Каин. – Она попыталась отвести взгляд, но не смогла. – Твои правила, твои игры..я в них не впишусь. Он сделал еще один шаг, сократив дистанцию до минимума. Теперь она чувствовала легкий шлейф его парфюма – древесный, холодный, чуждый. – Другая для мира, – произнес он тихо, почти шепотом, но каждое слово падало, как камень. – Но не для меня. Вот в чем разница. Лена ощутила, как кровь приливает к лицу. Его слова, его взгляд – все это было слишком... прямо. Слишком опасно. Она резко отступила к подъездной двери, ключи звякнули в ее дрогнувших пальцах. – Кхм... – она кашлянула, отводя глаза. – До завтра, да? План... план ждет. – До завтра, Лена, – ответил Каин, не пытаясь удержать. Он стоял, не двигаясь, пока она не скрылась за тяжелой дверью подъезда, поглотившей ее в знакомую темноту и запах сырости. Только когда дверь захлопнулась, Каин развернулся и сел в машину. Он не завел мотор сразу. Сидел в темноте салона, глядя на тускло освещенное окно, за которым, он знал, поднималась по лестнице она. Его мир, выстроенный на расчете и контроле, дал трещину. И он начал думать о том, что будет после. После того, как Авель падет, после того, как Максим будет свободен. О мире, где могло найтись место для девушки из Коптилки, которая смотрела на его высоты не снизу вверх, а как на равную. В это время троица вышла из серого здания с решетками на окнах. Воздух после «обезьянника» – смесь хлорки, пота и безысходности – казался здесь почти свежим. Максима оставили за решеткой, но хоть виделись. Это давало призрачное облегчение. – Выглядит будто родился за решеткой, – Яна фыркнула. – Пф, это ж не зона, а предбанник, – Гето засунул руки в карманы джинс. – Там настоящих зеков – раз-два и закончил. Комната для потеряшек. – Да он и с Чикатило бы нашел общий язык, – Лилит подхватила, ежась от порыва ветра. Её кофта адидас не спасала. Яна тут же ткнула пальцем в Гето: – Отдай. – Че? – Гето прыснул, но в глазах – привычная ухмылка. – Лилит мерзнет. Будь мужиком, отдай кофту, – Яна выдернула из его кармана пачку сигарет для себя. – Мужик не обязан, это стереотипы! – пафосно возмутился Гето, но уже стягивал темно-синий бомбер с начесом внутри. – На, лови, – Он накинул куртку на плечи Лилит. – Спасибо, но я не просила, – Лилит укуталась в тепло, пахнущее табаком и Гето. – Наша подружайка решила за всех, – Гето толкнул Яну плечом. – Генерал в юбке. Они брели без цели, просто чтобы дышать свободным воздухом. Смеялись над тупыми шутками про Яблуко, пинали пустые банки. Напряжение последних недель на миг отпустило. Детская площадка встретила их скрипом ржавых качелей и облезлой горкой. Яна и Лилит устроились на качелях, докуривая. Гето встал сзади, по очереди подталкивая их, погруженный в свои думы. – Нет! Уезжай, я сама доберусь!! Да, родители не видели, что за рулем был ты! Спасибо!!! – Резкий, знакомый голос разрезал воздух. Его перекрыл рев мотора и визг шин удаляющейся машины. – Кира?! – Лилит замерла на качелях. – Пиздец, – Яна прищурилась, туша окурок об железную стойку. – Мы точно обычный табак курили? Или я вам случайно дозу подсыпала? Они рванули к дороге. Кира стояла на обочине, босиком, на холодном асфальте. В одной руке – изящные черные туфли-лодочки. Другой она придерживала подол короткого черного вечернего платья, расшитого чем-то блестящим, которое трепетало на ветру. На плечах – темно-бордовый мужской пиджак, явно не ее размера, спадавший с одного плеча. Идеальная укладка лишь слегка растрепалась. Она выглядела как сбежавшая Золушка с закрытого показа для миллионеров, заброшенная в ад. Картина, открывшаяся им, заставила Гето выдохнуть: – Ебать меня в сраку… – С этим Годжо справится, – не удержалась Яна. – Че ты несешь?! – буркнул Гето. – Да вы друг друга уже затрахали с вашими ссорами! – парировала Яна, подходя к Кире. – Кир, боже, ты как тут оказалась? Упала с неба в платье от кутюр? – Пиздец полный! – Кира тряхнула туфлями. – Родительский сбор для пафосных уродов. Я увидела шанс – и надавила на водителя. Велела везти сюда. – Она сделала шаг и скривилась. – Блин, эти шпильки! Мозоли до мяса! Отец только спину отвернул – я драпала к машине как ошпаренная. Он вроде заметил... но поздно. Решение созрело мгновенно. Гараж – холодно и сыро. Квартира Лилит – тесно. Выбор пал на хату Гето. Бабушка встретила их у двери сияющей улыбкой. – Ой, мои сладкие! – Она тут же принялась теребить за щеки Яну и Лилит, игнорируя их смущенные отмашки. – Гето, ты чего без куртки? Простынешь! – Так я Лилит отдал, – пробормотал он. – А, ну и правильно! – Бабушка одобрительно кивнула Лилит. – Ей еще детей рожать, нечего мерзнуть! – Ээ... – Лилит покраснела, спорить с бабулей было бесполезно. – А ты у нас кто? – Взгляд старушки уперся в Киру, окидывая ее с ног до головы – вечернее платье, пиджак, босые ноги. – Я... – начала Кира. – Новая подружка! – перебила Яна, толкая Киру вперед. – Богатенькая, но душа – наша. Подобрали. – Да уж, вижу, – бабушка хмыкнула, но в глазах – не осуждение, а живой интерес. – Милая, ты наверняка продрогла? Проходите все в комнату, сейчас чайку горяченького принесу. Нечего тут стоять! Кира, скинув убийственные туфли, устроилась на краю дивана, ее босые ноги казались неестественно белыми на потертом линолеуме. Бабушка вкатила поднос с дымящимся чайником, гранеными стаканами в подстаканниках и вазочкой с дешевым печеньем «Юбилейное». – Пейте, грейтесь! – Она поставила поднос на старый журнальный столик. – А вы тут без меня пошепчитесь, я не мешаю. – И скрылась на кухне, оставив дверь приоткрытой – на всякий случай. Тишину нарушила Кира, согревая руки о стакан: – Ну что, Максима вытаскивать будете? Лена мне скидывала – она там с Каином вожжается, бумаги какие-то готовят. – Да уж, – Гето хмыкнул, развалившись в единственном кресле. – Вожжается... Скоро он ей предложение сделает, глядишь. Сидит с ним в его хрустальном замке, как принцесса в изгнании. – Каин не такой, как кажется, – тихо сказала Кира. – Он не просто так помогает. И Лена.. она знает, что делает. – Она замолчала, глядя на пар из стакана. – А вот Яблуко... Как он там, за решеткой? Правда, будто свой? Гето усмехнулся, коротко и беззвучно. В его глазах мелькнуло что-то тяжелое, знакомое по КПЗ: – Свой? Да он там, похоже, уже старшим по камере стал. Рожи корчит – типа "похуй, я в домике". Про какую-то девку нам рассказывал даже! Правда, мы её тогда не видели, менты на допросах тягали наверное. Даша вроде.. Тишина снова накрыла комнату, густая, как чайная заварка. За стеной тихо позвякивала посуда – бабушка мыла чашки. Здесь, в этой тесной комнатке, пахнущей домом и бедностью, среди людей с натруженными руками и ржавыми душами, Кира в вечернем платье чувствовала себя странно... но не чужой. Проблемы – Максим, родители, Лена с Каином, тень Авеля – висели в воздухе, но пока их отгонял пар от чая и редкое ощущение, что они все еще вместе. Что "свои" – это не про деньги или адреса, а про это: скрип качелей, общий бомбер, бабушкин чай и готовность драться за того, кто за дорог.

***

Тень КПЗ висела над Максимом Яблуком тяжелее решетки. Дни в "обезьяннике" тянулись, как старая жвачка – липко и бессмысленно. Его попытки разрядить обстановку в камере предварительного заключения чаще давали обратный эффект. – Надолго тут светит? – спросил он девушку, сидевшую рядом на холодном бетонном полу. Дашу. Ее посадили за порчу чужогимущества – разбила витрину после ссоры с парнем. – Да хз... – она пожала плечами, не глядя на него. – Месяца два отбуксуют – отпустят, наверное. Дело не шибко серьезное. – За красоту садят надолго, – нелепо ввернул Максим, ловя ее недоуменный взгляд. – Ну ты ж красивая! – поспешил добавить он, словно это оправдывало глупость. – Поняла я, – Даша отвела глаза, чувствуя жгучий стыд за него. Ей было неловко. – А меня кенты вытаскивать пытаются! – Максим оживился, пытаясь впечатлить. – Говорят, какой-то важный тип с ними заодно... Каин, вроде. Я ваще не втыкаю, кто это. Но! – он сделал паузу для эффекта. – Вытащим и тебя за компанию! У меня гараж есть. Покажу диван... с мотором! И руль... – он оценивающе посмотрел на нее, – ну... к глазам твоим подходит! – Я... лучше срок отсижу, наверное, – пробормотала Даша, съеживаясь. – Да не стесняйся! – Максим развязно закинул руку ей на плечи, притягивая к себе. Ее ошарашенное лицо он проигнорировал. В этот момент знакомый голос прорезал гул камеры: – Яблуко, ебаный рот! – Гето стоял у решетки, его взгляд скользнул с Максима на прижавшуюся Дашу. – Это та самая Даша? Которую за витрину? – У меня кажется только что случилась психологическая травма, – сухо констатировал Годжо Сатору, стоявший позади Гето. Его взгляд скользнул по дежурному, который скучающе наблюдал за сценой. – Не у одного меня, судя по всему. – Ахуеть, мажорчик!! – Максим вскочил, наконец отпустив Дашу. – Да-да... И тебе привет, – Годжо неохотно помахал рукой, оставаясь в полушаге за спиной Гето. Запах дезинфекции, металла и отчаяния ударил в нос, оживляя неприятные воспоминания о его кратком аресте. Он мысленно клялся больше сюда не соваться. – А ты как тут вообще? – удивленно уставился на него Максим. – Так я... – начал Годжо. – Девки заставили! – перебил Гето, хрипло прыснув. – Встретил его по дороге. Они, видите ли, заняты какой-то хуйней у тебя в гараже! С диваном твоим колдуют, небось. – У тебя в гараже? – Даша подняла на Максима подозрительный взгляд. – Э-э-э... – Максим заерзал. – Они сами зашли! Я их ваще не знаю! Это их девки, не мои!! – Он замахала руками, будто ловил мух. – Максим, она же пошутила... – вздохнул Сатору, все же сделав шаг вперед, чтобы быть наравне с Гето. – Тише, влюбленный волк уже не хищник... – Гето усмехнулся, поворачивая голову к Годжо. Их взгляды встретились – Годжо неожиданно фыркнул, сдерживая смех от глупой шутки. Но через секунду оба резко отвели глаза, будто обожглись. – Че мы пришли-то сюда вообще? – Гето сфокусировался на Максиме, голос стал деловым. – Этот... – он хлопнул ладонью по плечу Годжо, заставив того вздрогнуть, – не очень хороший человек... решился поговорить со своим отцом. – Годжо искоса посмотрел на руку на своем плече – жест был неожиданно... нормальным. – Ага, понял. А нахуя мне его батя? – тупо уставился Максим. – Бля, ты ж не в теме! – Гето снял руку с Годжо, жестикулируя. – Его батя имеет вес, как шкаф с деньгами. Если он повернется против Авеля... считай, ты уже на свободе. Победа в кармане. – Реально?! – глаза Максима загорелись. – Годжо, я тебя обожаю! А... Дашу вытащите тоже? – он кивнул на девушку. – Ты чёта вообще погряз в пубертате, дружок. Откисай. – Гето махнул рукой, разворачиваясь к выходу. – Говноед! – рявкнул ему вдогонку Максим, но в голосе слышалась надежда. Он обернулся к Даше, его взгляд снова задержался на ее длинных волосах. Годжо плелся за Гето по знакомым, но чужим улицам Коптилки. Осенний ветер свистел в ушах. – Как думаешь... отец меня убьёт? – спросил он тихо, пиная консервную банку. – Надеюсь, я сделаю это быстрее, – беззлобно усмехнулся Гето, закуривая. – Ревнуешь? – рискнул пошутить Годжо, пряча улыбку в воротник куртки. – Завидую, – парировал Гето, выдыхая струю дыма. – Зато я тебе не завидую, – Годжо сглотнул. – Если отец узнает, что я опять с вами вожусь... он вас всех вместе с Максимом в одну камеру запихнет. Я... не знаю, с какого бока к нему подойти. Как объяснить... всё это. – Он махнул рукой в сторону серых хрущевок. – Ой, блять, да че ты... – начал Гето привычно раздраженно. – Только попробуй опять сказать, что я нытик! – резко обернулся Годжо, его глаза сверкнули. – Я вообще-то твоего Максима из жопы вытаскиваю! И тебя, кстати, тоже, если что. Гето замер. – Тоже верно. Квартира Гето встретила их тишиной и запахом бабушкиных пирожков, которые она, видимо, пекла до своего ухода. – Бабуля зависает у соседки. Тебе повезло – не достанет вопросами, – бросил Гето, ведя Годжо в свою комнату. Тот вошел, оглядывая хаос комнаты. Его взгляд упал на кактус в жестяной банке и маленькую стеклянную рыбку. Он подошел, не притрагиваясь. – А почему он в банке? – спросил Годжо, указывая на кактус. – Чтоб ты спросил, – прыснул Гето, скидывая ветровку на стул. Годжо не ответил. Он стоял, глядя на рыбку. Гето почувствовал напряжение. Подошел сбоку, следя за его взглядом. Черная рыбка... память. Годжо просто смотрел, часто моргая. Потом развернулся и прошел к дивану, доставая телефон. Тишина висела густая, неловкая. – У тебя... Бравл Старс есть? – спросил Годжо на удивление спокойно, утыкаясь в экран. Гето замер. Спокойствие Годжо было... пугающим. Он ожидал вопросов, упреков, чего угодно – но не этого. – Даже ничего не спросишь? – вырвалось у Гето, голос чуть хриплее обычного. – Так я спросил. Бравл есть? – Годжо поднял на него глаза, притворяясь непонимающим. В них читалась натянутость. – Ты понял, о чем я! – резче, чем планировал, сказал Гето. Он показал подбородком на рыбку. Годжо опустил взгляд на телефон. Когда он заговорил, в голосе прозвучала сдавленная обида: – А ты дал мне понять тогда, на крыше... что нам не стоит сближаться. Что у тебя есть вещи, о которых не спрашивают. Гето сглотнул. Слова застряли в горле комом. Что ответить? Он сам нагнал эту стену. Молчание стало невыносимым. – Бравл... есть, – глухо выдавил он наконец, доставая свой потертый телефон. Первые пять каток в бравле стали адом. Они шли к проигрышу, крича друг на друга сквозь грохот виртуальных выстрелов: – Да ты еблан, Годжо! Не лезь к спайку!! – орал Гето, яростно тыкая в экран. – Блять, а че я... – начал Годжо, но их герои пали под шквалом атак. Экран победоносно загорелся красным. – Оце ты блять урод! – Гето дал Годжо легкий подзатыльник, больше от бессилия, чем злости. Последующие катки только усилили накал. Они спорили, обвиняли, их пальцы летали по экранам. На девятой попытке что-то щелкнуло. Движения стали слаженными, атаки – точными. Они шли к победе, выкрикивая нечленораздельные команды, забыв обо всем, кроме синего экрана победы. – Бляяяять дааа! – Гето вскочил с дивана. – Сатору, мы их сделали, сука!!! – В порыве чистой, детской радости он схватил Годжо за плечи, на миг крепко прижав к себе в объятиях, а потом принялся трясти, как грушу. – Да вижу я, вижу!! Наконец-то!! – Годжо засмеялся, его смущение растворилось в эйфории. Он в ответ схватил Гето за виски, тряся его голову, будто они только что выиграли чемпионат мира. – Мы – боги!!! Их дикий смех и возня смолкли от резкого звонка в дверь. Оба замерли, запыхавшиеся, с взъерошенными волосами и диким блеском в глазах. Рванули открывать. На пороге стояли Лилит, Яна и... Арина в своей розовой куртке-лабубе. Их лица застыли в немом шоке. – Ого... – Лилит вытаращила глаза. – Ебать... – Яна оглядела их с ног до головы. – Мы вам... помешали? – Вы целовались?! – выпалила Арина с детской прямотой, тыча пальцем. – ЧТО?! – в один голос рявкнули Годжо и Гето, отпрыгивая друг от друга, как от огня. Только сейчас они осознали картину: растрепанные, красные, дышащие как загнанные лошади, стоящие слишком близко. – Нет! Боже, фу! – Гето фыркнул, отворачиваясь, но уши его горели багрянцем. Он отступил, впуская девушек. – Мы... играли! В бравл! Жестко выиграли... – Ого, – Яна зашла, ее глаза сузились с ехидным блеском. – Там новый режим "кто кого первее трахнет" появился? А то выглядете... ну, знаете. – Да бляяяять!! – взвился Гето. – Просто очень рады были! – Он потупился, сам не понимая, почему ему так неловко. – Да, вот! – подхватил Годжо, отчаянно гладя рукой свои белые волосы, пытаясь придать им вид. – Короче, похуй, – махнула рукой Лилит, пробираясь к кухне в поисках чая. – Соситесь сколько влезет, только не при Никите. У него сердце слабое для таких сцен. – Да мы не!!! – начал Гето, но резко спохватился. – А где Никита-то? И Соня? Кира? – Он оглядел пришедших. – Никита уговорил Соню прогуляться, – пояснила Яна, сбрасывая куртку. – Пока Кира не приперлась. Он в твою подружку, – она кивнула на Годжо, – втюрился по уши, бледный моль. Кира пытается снова сбежать от предков. – А ребенка в придачу дали? Наказание за грехи? - спросил Гето. – Иди нахуй, нищий! – парировала Арина, вызывая хохот у Лилит и сдавленный смешок у Годжо. Гето лишь покачал головой. Пока ждали остальных, комната наполнилась шумом. Годжо и Гето сидели на диване, в том самом углу. Они старались не смотреть друг на друга, но неловкость от недавнего порыва висела между ними плотным туманом. Каждый удар сердца напоминал о безумных объятиях победы и вопросе Арины, который, казалось, все еще висел в воздухе: "Вы целовались?!" Они сидели рядом, разделенные сантиметрами и пропастью невысказанного.

***

Кира вышла из такси, морщась от резкого запаха перегара и пыли, въевшейся в стены хрущевки. Соня, увидев её, рванула вперед. – Кира, наконец-то!! – голос Сони дрожал от смеси облегчения и паники. Она вцепилась в руки подруги, а потом вжалась в объятия, будто боялась, что её унесет ветром с этого проклятого пятачка. – Ты моя спасительница! – прошептала она, бросая тревожный взгляд на Никиту, переминавшегося с ноги на ногу у подъезда. – Он всю дорогу подкатывает! – Боже… Так отшивай, как учила, – прошипела Кира. – Девки, вы идёте? – Никита крикнул. Подруги переглянулись – в глазах Сони мольба, в глазах Киры – сталь. Молча они двинулись за ним в пыльную пасть подъезда. Квартира Гето было наполнена голосами уже всей компании. Сугуру, прислонившись к облупившному дверному косяку, жестикулировал: – Короче, блять… Мажор хочет, чтоб мы его бабу из кпз выдернули! – Он плюхнулся на провалившийся диван рядом с Яной. Та сидела, скорчившись, на полу, подпирая спиной ножку дивана. Рядом, уткнувшись в яркий экран айпада, копошилась Арина – розовое пятно в сером мраке. – Как будто нам своих проблем мало! – А че нет? – Никита вальяжно развалился на единственном стуле. Его взгляд, масляный и наглый, скользнул по Кире. – Нам всё равно педиков в компании хватает... Тишина натянулась, как струна. Воздух загустел. – Да ты заебал уже, реально! – Кира вскочила, глаза её горели холодным огнем. Голос, обычно такой уверенный, дрогнул от ярости. – Хули тебя это так ёбёт?! – Потому что это противно, – Никита выпятил подбородок, будто бросал вызов не ей, а всему миру. – Противно что? Любить? – Годжо встал. Его лицо, обычно бледное, залил румянец гнева. Он был похож на разъяренного ангела в этой убогой обстановке. – Пидоры противные, – Никита отчеканил, не отводя глаз от Киры. Слово висело в воздухе, тяжелое и гадкое, как кляп. – Никита, ты реально переходишь границы! – Соня резко положила руку ему на плечо, пытаясь встряхнуть. – Какие границы? Это они их переходят! – он дернулся, сбрасывая её руку. – Начиная смотреть на себе подобных как на партнёров! Это ненормально! – Так, давайте тему переведём! – Лилит вклинилась тонким голосом, но её никто не услышал. Голоса нарастали, как гул приближающегося поезда. Сплетались в один колючий клубок злобы и непонимания. Яна, сидевшая на полу, тихо прошептала Арине: «Боже, ну почему Лены нет…» В её голосе звучала усталость от бесконечной тупости её друзей. Без Лены, их негласного лидера, всё катилось в тартарары. – Да мне блять противно рядом с такими сидеть! Нахуй! – Никита рявкнул, вскакивая и тыча пальцем в Киру. Слюна брызнула из уголка его рта. – Отлично! – Кира выпрямилась во весь рост. Её лицо стало каменным. – Счастливой оставаться! – Она резко развернулась и вылетела в коридор, хлопнув дверью так, что задрожали стаканы на кухонном столе. – Кира, подожди! – Соня бросилась следом. – Какой же ты урод, Никит… – Яна поднялась с пола медленно, как подводная лодка, всплывающая из глубин. Её голос был низким, хриплым и полным презрения. Она бросила на Никиту взгляд, под которым тот невольно съёжился, и вышла вслед за Кирой, не оглядываясь. Взгляды впились в Никиту. Он растерянно огляделся, будто не понимая, что только что натворил. Почему они все смотрят на него, как на прокажённого? Он же правду сказал! Яна вышла на улицу. Вечерний воздух Коптилки был прохладен и прозрачен после удушливой атмосферы квартиры. Она сразу увидела Киру – та сидела на старой, покосившейся лавке под ржавыми турниками. Словно раненая птица на голой ветке. Яна подошла молча, опустилась рядом. Скрип железа под ней прозвучал громко в тишине. – Не слушай его, – начала Яна тихо, глядя куда-то в темнеющий двор. – Он… мы… тут все так воспитывались. Это как ржавчина на воротах гаража. Не соскоблить. – Она провела рукой по холодному металлу скамьи. Ты тоже так считаешь? – Кира не поворачивала головы. Голос её был ровным, но Яна уловила в нём тончайшую трещину. – Что это мерзко? – Я… – Яна замолчала. Её пальцы вдруг сжали края её старой ветровки так, что побелели костяшки. Она начала теребить ткань, взгляд забегал по трещинам асфальта, по облезлым стенам дома. В горле встал ком. – Понятно, – тихо сказала Кира, с горечью. – Но знаешь, он… он смотрел так, будто готов был меня сейчас же прибить к этим турникам. За что? Сука, я же просто люблю! Я не могу это выключить! – Голос Киры дрогнул, и она резко оборвала себя, сжав губы. – Прости, забудь. Ты этого не поймешь. Яна продолжала мять ветровку. Потом резко вдохнула. – Нет… – прошептала она, почти неслышно. Голос сорвался. – Всё нормально. Я… наверное, понимаю очем ты. – Она снова замолчала, будто испугавшись собственных слов. Её лицо скрылось в тени. Кира медленно повернула голову. В её глазах – не осуждение, а острая, пронзительная догадка. Яна её… понимает? – Кхм… – Яна резко выпрямилась, отбрасывая тень. Голос её снова стал обычным, чуть хрипловатым. – После такого… думаю, все разойдутся. Наверное. – Да, – вздохнула Кира. – Я тут подожду Соню с Годжо. Иди. – О! Кстати, о Годжо… – Яна вдруг усмехнулась, коротко и сухо. – Мы с Лилит сегодня к нему завалились… Вид был – будто прервали их с Гето на самом интересном месте, блять. У Арины травма детская теперь наверняка. Глаза по пять копеек. – Спидарасились? – Уголки губ Киры дрогнули в подобии улыбки. – Если б не знала, что они друг друга ненавидят, поклялась бы! – Яна слабо ткнула Киру кулаком в плечо. – Ладно, откисай. – Она поднялась и, не оглядываясь, зашагала обратно к подъезду. В квартире уже было пусто и тихо. Только Гето стоял на кухне, облокотившись о заляпанную жиром плиту. Он обернулся, услышав шаги. Его лицо было мрачным. – Подруга, это пиздец… – процедил он, глядя на Яну пустым взглядом. – Никита сегодня крышу ебал по полной. Знает же, что эти… – он махнул рукой в сторону окна, на улицу, куда ушли Годжо и Соня, – нам помогают сейчас! А он блять… – Да я о том же! – Яна прислонилась к дверному косяку, скрестив руки. – Годжо, он… – Годжо? – Яна подняла бровь. На губах появилась едва заметная, хитрая усмешка. – С каких пор тебя волнует Годжо? – Она вспомнила сегодняшнюю сцену: как Гето, вместо привычных колкостей, метался как рыба на льду, пытаясь добиться от мажора хоть какой-то реакции. – Он… Он предложил нейтралитет! Я отказался! Потому что враждовать – проще! Его мажорская рожа меня бесит! – Гето ударил кулаком по столешнице, зазвенела посуда. – А он сегодня… Он! Блядь! Просто промолчал! Понимаешь? ПРОМОЛЧАЛ! Как будто я воздух! – В его голосе звучала не только злость, но и… обида? Растерянность? – И что? Промолчал – и слава богу. Тебе что, его истерики не хватает? Гето резко замолчал. Словно воздух вышел из шарика. Почему? Почему его так задело это равнодушие? Раньше он бы только радовался. – Тебе нравится, когда он бесконечно пиздит? – Яна подошла ближе, её глаза, обычно такие усталые, сейчас сверлили Гето. – Я тебя щас вообще не понимаю, Сугуру. – Боже, нет! – взорвался он. – Мне нравится его выводить! Видеть, как ему херово от моих слов! Как он краснеет, злится! Это… Это как победа! – Гето, – Яна произнесла его имя тихо, но очень четко. – Ты из "этих"? – Что?! –Гето отпрянул, как от удара током. – Сорян, – Яна не отводила взгляда. – Но ты щас ведешь себя точь-в-точь как уёбок из дешевого сериала. Знаешь, который дёргает за косички ту девочку, что на него внимания не обращает. Только вместо девочки у нас – Годжо Сатору. – Она подчеркнуто медленно произнесла полное имя. – Че ты несёшь?! – Гето зашипел, сжимая кулаки. – Тебе повезло, что Никиты нет! Я не педик, блять! – Тогда зачем тебе выводить его на эмоции? Зачем тебе его внимание? Его боль? – Яна не отступала. – Зачем тебе эта… игра? – Потому что… – Гето захлебнулся. Он хотел крикнуть: "Потому что он меня бесит! Пусть страдает!" Но слова застряли в горле. Они вдруг показались ему пустыми, детскими. Ненависть была привычной, удобной ширмой. А что было за ней? – Боже, Гето… – Яна потерла переносицу, будто пытаясь стереть накопившуюся усталость. – Хватит играть. Оставь парня в покое. Это так сложно? – Но… – начал Гето и снова замолчал. Что "но"? Что он мог сказать? – Что "но"? – Яна взглянула на него почти с сочувствием. – Вы оба – странные. Всем в компании похуй на эмоции друг друга. А тебе – нет. Что за фиксация на этом Годжо? Господи, блять… – Она горько усмехнулась. – Будь один из вас девчонкой, я б уже давно вас сводила. Только вот вы не девчонки. И ты не хочешь в этом разбираться. Она отвернулась, открывая кран, чтобы налить стакан воды. Звук льющейся воды заполнил тягостное молчание. Гето стоял, уставившись в грязный линолеум. В голове бушевал ураган. Знакомая, ядовитая ненависть к мажору, к его белым волосам, к этим дурацким лабубу, к его барскому тону. Но теперь в этот хаос врывались обрывки других чувств: мимолетные воспоминания о прикосновении (когда оттаскивал его в гараж, окровавленного?), о взгляде Годжо в момент удара (боль? вызов?), о его словах в переулке ("Лабубу, идиот!"). А теперь – это новое, ледяное равнодушие. Недоступность. Как будто дверь захлопнулась. И самое страшное – желание её снова открыть. Достучаться. Пусть даже криком, злобой, кулаками. Лишь бы не этот пустой, безразличный взгляд. Лишь бы не быть для него призраком...