Непорочное воображение мисс Бриджертон

На балу Фезерингтонов Элоиза прислоняется к мраморной колонне. Наблюдая за залом. Она не смотрит на леди Уитмор, которая сегодня уже трижды рухнула в обморок (в последний раз — прямо в вазу с гортензиями, откуда её вытащили с лепестками в волосах и выражением глубокого удовлетворения). Она не смотрит на Колина, который, стоя у открытого балконного окна, чертит на запотевшем стекле силуэт женщины — не узнаваемый, но явно вдохновлённый, — и тут же стирает его, заметив, что за ним наблюдает лакей с подносом лимонада. Нет. Её взгляд прикован к Энтони. Он танцует с Кейт Шарма. С сестрой своей сбежавшей невесты. Они кружатся в самом центре зала, под громадной хрустальной люстрой, о которой ходят слухи: однажды она рухнула прямо на лорда Бромли, но он выжил — не благодаря удаче, а потому что даже смерть сочла его слишком скучным, чтобы забирать. Все смотрят. Смотрят, как смотрят на затмение или на внезапный снег в июне. С невозмутимым восхищением. «Виконт вновь нарушает законы общества. Как интересно», — говорят их лица. Обычно в такие моменты Элоиза поворачивается к Пенелопе. Та вздыхает мягко и говорит: — Как романтично! Но сегодня Элоиза не ищет романтики. Она ищет Бенедикта. И находит. Он стоит у дальней стены, с бокалом вина в руке, плечи напряжены, взгляд прикован к танцующей паре. Его поза говорит о многом. Он не просто наблюдает. Он оценивает. — Значит, Энтони всё-таки устроит вторую свадьбу в этом сезоне, — произносит она, приближаясь. — Какой он всё-таки… скандальный виконт! — добавляет она с восторгом. — Если и эта свадьба развалится, я настоятельно предложу ему в третий раз жениться… на их матери. Это будет гениально. Идеально. Я даже надгробие ему закажу. С надписью: «Здесь покоится виконт, который женился на всём, что дышало, кроме лошади… хотя, возможно, и на ней тоже». Она делает паузу, наслаждаясь собственной дерзостью. — Или: «Здесь покоится виконт, чьё сердце было слишком велико для одной невесты, но слишком мало для здравого смысла». И тут она хихикает чисто, звонко, почти невинно. Бенедикт, до этого стоявший с бокалом вина и мрачно всматривавшийся в танцующего Энтони, вдруг фыркает так резко, что вино вздрагивает и едва не переливается через край. Он торопливо ставит бокал на подоконник (или, возможно, на голову проходящего мимо лакея, Элоиза не разглядывает), и поворачивается к ней. Его лицо — целая пьеса в трёх актах: сначала шок, потом восхищение, и наконец — чистый, неподдельный ужас. Так смотрят на гения, который только что изобрёл огонь… и тут же предложил поджечь библиотеку. Элоиза чувствует облегчение. Шутка сработала. Они в безопасности за стеной цинизма. — Во-первых, ты чудовище, — шипит он, но уголки его губ предательски подрагивают. — Во-вторых… ты абсолютно права. Он прикрывает рот рукой, но плечи его уже трясутся от смеха. — Он действительно мог бы пойти по нисходящей: невеста, её сестра, их мать… А что дальше? Их собака? Затем он резко хватает её за локоть. Оттаскивает за колонну, подальше от любопытных ушей. Его глаза горят тем самым знакомым озорством — смесью хулиганства и понимания. — Но если ты хочешь по-настоящему разрушить его репутацию… — он наклоняется ближе, — …мы могли бы пустить слух, что он уже сделал предложение леди Шарма. Просто посмотри на них. Он кивает в сторону зала, где Энтони и Кейт кружатся. — Это же не просто скандал, — говорит он. — Это премьера. «Виконт Бриджертон: от дочери — к матери!» Мы могли бы продавать билеты. С программками на пергаменте. С закусками в виде миниатюрных разбитых сердец из марципана. И коктейль — «Слёзы Эдвины». С лимоном, льдом и каплей настоящей горечи. Подавать только в хрустальных бокалах, чтобы боль звенела. Ну что, сестрица? — спрашивает он. — Начинаем операцию «Надгробие»? Элоиза смотрит на него с тихим, почти детским любопытством. Впервые замечает то, что всегда было на поверхности. — Тебе так понравилось быть изгоями общества? — спрашивает она мягко, почти ласково. — Или это просто удобная роль? Бенедикт наклоняется к ней. Его глаза сверкают опасным блеском. — Дорогая, мы Бриджертоны. Мы всегда были изгоями — просто раньше это было скучно. Он делает паузу. Поправляет платок с театральным достоинством. — Но если уж выходить за рамки приличий, — говорит он, — то так, чтобы об этом заговорили не на неделю, а на поколение. Например, устроить третью помолвку за сезон. Или, скажем… Он резко хватает со стола два бокала шампанского. Один протягивает Элоизе. Другой поднимает в тосте. — …пустить слух, что мы с тобой — тайные любовники. Просто чтобы посмотреть, у кого первым лопнет сосуд: у матери или у самой королевы. Он смотрит прямо в глаза. Не моргает. Его улыбка — чистое, беззастенчивое безумие. Так улыбаются те, кто уже давно переступил черту и теперь зовёт за собой. Элоиза чувствует, как воздух уходит из лёгких. Бенедикт не шутит. Он проверяет. — Ну что, любовь моя? — спрашивает он, и в голосе — вызов, облечённый в ласку. — Готова устроить самый эпический скандал в истории Лондона? Элоиза вздрагивает. Её лицо бледнеет. Рука с бокалом дрожит. Она ставит его на поднос проходящего мимо лакея. Скандала она не боится — умеет превращать его в оружие. Она боится того, что он сказал. Того, как он сказал. Того, что за этим скрывается. «Любовь моя». «Тайные любовники». «Самый эпический скандал». Это не игра. Это признание, замаскированное под безумие, а может, наоборот: безумие, замаскированное под признание. А она… она не готова. Она не может потерять единственного человека, который её понимает. — Ты сошёл с ума, — шипит она. — Я не буду шутить о таком! Но дрожь в голосе выдаёт её. Бенедикт замирает. Его улыбка гаснет. Элоиза видит, как его глаза расширяются. Он не ожидал этого. Она знает, что он думал: «Она засмеётся. Она всегда смеётся. Даже когда мир рушится — она смеётся». Но она не засмеялась. Она побледнела. — Элоиза… Он ставит бокал. Слишком резко. И тут же его пальцы обхватывают её запястье. — Я шучу, — говорит он. — Чёрт возьми, конечно же, я шучу! Но голос у него хриплый. И в нём — страх. Элоиза чувствует, как он смотрит на неё не как на сестру, с которой можно всё, а как на человека, которого он только что случайно ранил. И вдруг ей становится страшно не за себя, а за него. Потому что она видит: его собственные слова обернулись против него. Его безумие — не маска. Оно настоящее. И оно болит. Она осознаёт, что его шутка была криком о помощи. Он переступает границы, потому что не знает, где они. — Я просто… — он проводит рукой по лицу. — Я дурак. Прости. Я не думал, что… Не договаривает. Но она слышит то, что остаётся за словами: «…что это всё ещё больно. Что я всё ещё раню тебя». Он тянет её за собой быстро, почти грубо в самый тёмный угол зала, за тяжёлый бархатный занавес, где пахнет пылью и воском. — Слушай, — говорит он. — Я бы никогда. Ты знаешь это, да? Его пальцы приподнимают её подбородок. — Я могу быть идиотом, но не настолько. Ты — моя сестра. Моя лучшая часть. И если бы кто-то посмел… Он вдруг стискивает зубы. Где-то за занавесом начинается новый танец. Чьи-то шаги проходят мимо. Он отпускает её подбородок и берёт её руки в свои. Сжимает так крепко, что пальцы немеют. — Забудь. Забудь, что я это сказал. Это была глупая шутка. Я… Он замолкает. Просто смотрит на неё. — Прости. Я больше не буду. И в его глазах — что-то новое. Что-то взрослое. Он больше не мальчик, который прячется за шутками про слонов и «реликвии». Он просто Бенедикт. И он боится её потерять. Она смотрит на него. Долго. Молча. Потом резко зажмуривается. Поднимает дрожащие пальцы к вискам и трёт. Пытается стереть всё, что услышала, увидела, почувствовала. «Забудь. Забудь, что он сказал. Забудь, как это прозвучало. Это была шутка. Это всегда шутка». Но не получается. И тогда почти рычит. Она распахивает глаза. Цепляется за лацканы его сюртука крепко, отчаянно. Тянет его к себе. — Ты сводишь меня с ума! — выдыхает она. — Превращаешь в какую-то… жалкую девчушку, которая томно вздыхает вслед твоим волосам и считает твои шаги по коридору! Это неприемлемо! Я такого не потерплю! Она трясёт его. Достаточно, чтобы пуговицы на его жилете звякнули. Она отпускает его. Руки падают. И шепчет почти в отчаянии: — Не делай так больше. Пожалуйста. Я не… я не умею с этим. Бенедикт хватает её за запястья. Притягивает ещё ближе. — Ты сама сводишь меня с ума! — его голос звучит хрипло, почти зверино. — Ты врываешься в мою жизнь, дразнишь меня, заставляешь чувствовать то, что нельзя чувствовать, а потом… потом… обвиняешь меня в этом?! Его дыхание горячее. Неровное. — Ты хочешь, чтобы я перестал? — спрашивает он. — Хорошо. Но тогда перестань сама. Не трогай меня. Не смотри на меня так. Не смейся над моими «волосами». Уйди. Он резко отпускает её. Отшатывается. — Или… — его голос ломается, — или признай, что ты тоже не можешь остановиться. Где-то за занавесом — шёпот. Мать. Колин. Возможно, даже леди Дэнбери с её: «Ах, эти Бриджертоны!» Но ни один из них не шевелится. Бенедикт смотрит на неё. Грудь его вздымается. А глаза… Его глаза — два зеркала, в которых она видит себя: ту, что боится, но не может отвернуться. — Выбирай, — говорит он. — Сейчас. И она понимает: он не угрожает. Он умоляет. И теперь он ждёт. Не ответа. А решения. Потому что он больше не может жить в этом «почти». А она… Она осознаёт, что выбор уже сделан. Давно. Ещё в саду, ещё в спальне, ещё в тот момент, когда он назвал её «своей». Она тяжело вздыхает. Медленно она тянется к нему рукой. Пальцы дрожат. — Конечно, я не могу остановиться, — говорит она. — Никто не может меня остановить. Я… неудержима. Всегда была. Она произносит это как приговор, который она сама вынесла себе в детстве, стоя перед зеркалом в платье, которое ей не шло, и шепча: «Я не буду той, кем хотят меня видеть». И с тех пор — ни разу не отступила. Бенедикт хватает её руку и прижимает её ладонь к своей груди, прямо к бешеному стуку сердца под тонкой тканью жилета. — Знаешь, что самое ужасное? Я люблю это. Люблю, когда ты неудержима. Люблю, когда ты разбиваешь все правила. Даже когда ты разбиваешь меня. Он наклоняется так близко, что их лбы почти соприкасаются, а дыхание смешивается в одно горячее, дрожащее пространство между ними. — Но если мы сделаем этот шаг… обратной дороги не будет. Ты понимаешь это, да? Его пальцы впиваются в её талию. Где-то за их спинами бархатный занавес шевелится — кто-то приближается. Мать. Колин. Лакей с подносом шампанского и пустой улыбкой. Неважно. — Скажи «нет» сейчас, — говорит Бенедикт, — и я отпущу. Навсегда. Будем просто… братом и сестрой. Как должно быть. Элоиза прикрывает глаза. Глубоко вздыхает. Она уже давно знает ответ. — Мы всё равно будем братом и сестрой, — говорит она. — Просто… будем немного больше, да? Она открывает глаза. Бенедикт замирает. Его пальцы дрожат на её талии. Дыхание сбивается. — Да, — вырывается у него хрипло. — И нет. Потому что это… это никогда не будет «просто». Он прижимает её к себе так, что швы её платья трещат, а его губы касаются её волос. — Мы сожжём весь Лондон дотла. Мать умрёт от апоплексического удара. Энтони пристрелит меня. А ты… Он отстраняется. Его улыбка — кривая, почти безумная. — …ты будешь смеяться. Потому что ты любишь хаос. А я… я люблю тебя. Где-то за занавесом раздаётся голос матери: — Где, чёрт возьми, мои дети?! Но Бенедикт уже тянет Элоизу за собой в дальнюю дверь. Когда они выходят во внутренний двор, оказывается, что все уже там. Толпа собралась у мраморного фонтана. Перешёптывания летают, как искры: — Леди Фезерингтон устроила сюрприз! — Говорят, салют! — Нет, пирожные с трюфелями и золотой глазурью! Элоиза почти улыбается. Мир продолжает играть в свои игры. Бенедикт вдруг замирает. Его взгляд цепляется за Энтони, который стоит чуть в стороне от толпы, с бокалом в руке. Бенедикт бросает на Элоизу короткий взгляд: «Подожди». И идёт к брату. Элоиза остаётся на краю толпы. Смотрит, как они разговаривают. Энтони кладёт руку на плечо Бенедикта — жест старшего брата, полный заботы… или предостережения? Говорит что-то тихо. Утешает? Хвалит? Или напоминает: «Ты — Бриджертон. Веди себя соответственно»? Непонятно. Но Бенедикт смотрит на него не как на виконта, не как на главу семьи, не как на того, кто диктует правила. А как на мальчика — того самого, что в детстве строил замки из книг и верил, что если всё расставить по полочкам, мир станет справедливым. Элоиза видит эту перемену. Бенедикт больше не ищет одобрения. Он нашёл свою опору в ней. Потом он просто отворачивается. И наконец идет к ней. Элоиза машет ему рукой нетерпеливо, почти по-детски. — Ты пропустишь салют, Бенедикт, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти капризно, будто только что не слышала: «Я люблю тебя». — Хотя, признаться, салют довольно трудно пропустить: он не только ярко будет светиться, но и греметь так, что даже леди Уитмор, в обмороке, подпрыгнет на месте. Она улыбается. Слишком широко. Слишком быстро. — Но с тобой никогда не угадаешь. Что там с Энтони? — добавляет она уже почти легкомысленно. — Ты, надеюсь, благословил его союз с матерью сбежавшей невесты? Может, даже предложил тост? «За третью помолвку и первую свекровь в качестве жены!» Шутка выходит неловкой. Слишком неловкой. Потому что за ней — страх. Страх, что он скажет что-то вроде: «Это было безумие. Забудь». А она уже не сможет. Бенедикт подходит к ней, не торопясь, но и не колеблясь. В его глазах — странная, почти пугающая смесь: облегчение и новая, незнакомая твёрдость. — Нет, — говорит он, — но я предложил нарисовать их свадебный портрет. Втроём. С леди Шармой посередине. Шутка — привычная, братская, с лёгкой ехидцей. Но голос звучит иначе: глубже, спокойнее, без прежней театральности. Пурпурный свет озаряет его профиль — резкий, гордый, настоящий. Он не вздрагивает. Не улыбается. Просто смотрит в небо. Потом — на неё. — А Энтони… — он делает паузу, — наконец признал, что я талантлив. Прямо после того, как я сказал, что бросаю Академию. Его губы искривляются в усмешке, но в ней нет горечи. Только странное, почти тихое принятие. — Типично для него, не так ли? — добавляет он мягко. — Ценить что-то, только когда это теряет. И вдруг хватает её за руку. Тянет за собой в тёмную аллею, где золотые вспышки едва касаются листвы. Он останавливается. Поворачивается к ней. В его глазах отражаются огни салюта — алые, золотые, живые. — Знаешь, что я наконец понял? — говорит он тихо. — Я не хочу больше тратить время на их правила. На их одобрение. На их «как должно быть». Его пальцы переплетаются с её крепко. — Так что если мы собираемся сжечь все мосты… давай сделаем это правильно. Небо вспыхивает на этот раз золотом и алмазами. Бенедикт наклоняется. Где-то позади раздаётся возмущённый визг леди Фезерингтон: — Где этот проклятый оркестр?! Они портят момент! Элоиза краснеет. Медленно, запоминая каждое мгновение, она поднимает руку и касается его лица. Пальцы скользят по бровям, по скулам, по щекам. Она видит, как он замирает. Его дыхание сбивается, глаза темнеют. Она чувствует, как он ждёт. Ждёт, что она отпрянет. Засмеётся. Скажет: «Шучу, братец!». И всё вернётся на круги своя. Но она не отстраняется. Она остаётся. Это её выбор. Её шаг в неизвестность. И она не боится. И тогда его руки находят её талию. Он наклоняется. Стирает последние дюймы между ними. Его губы касаются её сначала едва, почти неуверенно. Но когда она, наоборот, прижимается ближе, вбирая его дрожь в себя, его поцелуй меняется. Становится глубже. Отчаяннее. Салют грохочет над ними. Золото и пурпур вспыхивают в небе, озаряя их силуэты. Но она не слышит взрывов. Не видит толпы. Не чувствует холода ночи. Потому что здесь есть только он. Только она. И поцелуй, который стирает все границы между братом и любовником, между правилами и правдой. В этом поцелуе нет прошлого. Есть только настоящее. И оно прекрасно. Когда они наконец разрывают поцелуй, Бенедикт не отпускает её. Прижимает лоб к её лбу. Его дыхание сбивчиво. — Теперь… теперь уже точно обратной дороги нет. Он делает шаг назад. Но его руки всё ещё держат её. — Ты… ты уверена? В его глазах и надежда, и страх. Где-то вдалеке раздаётся голос Колина: — Кто-нибудь видел Бенедикта? Леди Дэнбери хочет… Но его слова тонут в новом залпе салюта — громком, ослепительном. Элоизе облизывает губы. Пробует на вкус поцелуй, чтобы понять — получилось ли. Удалось ли. Стоит ли повторять. — Да, я уверена, — говорит она, отмахиваясь от собственного сомнения. Голос звучит небрежно, почти вызывающе, но брови слегка сведены. — Это было… не ужасно. Хотя в теории звучит ужасно: слюни, неловкость, возможный ушиб носа… Но на практике… — она делает паузу, почти улыбается, — не так плохо. Она замолкает, задумчиво глядя на него. Потом медленно, почти насмешливо, проводит пальцем по его губам. И в этом жесте — вся та нежность, которую она не умеет выражать словами. Бенедикт хрипло смеётся. Его дыхание всё ещё неровное. — Слюни? Серьёзно? — он прикусывает её палец, когда он скользит по его губам. — Я только что перевернул нашу жизнь с ног на голову, а ты критикуешь технику? Он снова тянется к ней. Целует её быстро. Звонко. Он отстраняется. И шепчет с лёгкой усмешкой: — Вот. Без слюней. Довольна? Потому что если ты думаешь, что это всё… — он наклоняется ближе, голос падает до шёпота, почти касаясь её губ, — ты ошибаешься. И он прижимает её к стволу ближайшего дерева. — Я научусь. Для тебя. С тобой. Его губы скользят по её шее. Лёгкие. Трепетные. Как будто он впервые позволяет себе быть нежным. А потом — новый залп салюта. Небо разрывается на осколки света, и земля дрожит под ногами. Они оба вздрагивают, но не отрываются. Элоиза смеётся тихо, почти беззвучно, прямо в самую ямку у него на шее. — Нет, мне понравились твои слюни, — шепчет она, и в голосе — вызов, нежность и детская дерзость. — Ты съел что-то сладкое недавно? Или ты сам по себе такой?.. Сладкий, как карамель. Её пальцы не отпускают его лица. Скользят по скулам, по губам — всё ещё тёплым от поцелуя, по шраму над бровью — тонкому, почти невидимому, о котором он никогда не рассказывал. Она изучает его заново. Каждую деталь. И каждая деталь становится частью её. Бенедикт закатывает глаза с преувеличенным драматизмом. Но его губы тут же расплываются в той самой ухмылке, которая сводит с ума половину Лондона, а теперь, кажется, и её. — Это шампанское, глупая, — говорит он, но в голосе — только тёплая, почти интимная насмешка. — Или ты. Потому что, клянусь, с тех пор как я тебя поцеловал, у меня во рту всё кажется сладким. Он притягивает её ближе. Его пальцы впиваются в её бока так внезапно, так знакомо, что она взвизгивает точь-в-точь как в детстве, когда он щекотал её, а она брыкалась, смеясь до слёз, пряча лицо в складках его рубашки. — Но если ты хочешь проверить ещё раз… Он целует её уже не нежно, а ненасытно, как будто хочет доказать, что да, он может быть гораздо слаще. Когда он отпускает её, его глаза сверкают в отсвете фейерверков — золотые от огня, алые от страсти. — Ну что? — спрашивает он, чуть запыхавшись, с ухмылкой, в которой нет ни капли сомнения. — Достаточно сладко для тебя? Или мне сбегать за мёдом, лепестками роз и королевским разрешением на скандал, чтобы тебя по-настоящему шокировать? Элоиза смеётся. — Да ты ещё и сладкий льстец, — говорит она и облизывает губы а с задумчивой сосредоточенностью. — Значит, можно использовать и язык. Как… по-французски с твоей стороны. С изысканной галантностью и намёком на бунт. Она наклоняется. И проводит языком по линии его губ. А когда его губы чуть приоткрываются, она нагло врывается внутрь. Бенедикт резко вдыхает через нос. Его руки мгновенно сжимают её бёдра, прижимая к себе так, что её ноги отрываются от земли. Он отвечает ей с той же дерзостью, его язык встречает её вызов, перехватывает инициативу — горячо, влажно, безжалостно. Когда они наконец отрываются, чтобы перевести дух, его губы блестят. — Чёрт возьми, Элоиза… Ты убиваешь меня. Он прижимает её спиной к дереву. Одинокая вспышка фейерверка освещает его лицо — разгорячённое, жадное, совершенно потерянное. — Ты точно никогда не целовалась раньше? Потому что это… Боже. Его пальцы впиваются в её талию, но он не продолжает. Просто смотрит на неё. Затем снова целует её. Медленнее теперь, смакуя. И когда она стонет ему в рот, он улыбается именно так, как она ненавидит — самодовольно, торжествующе. — Да, язык определённо пригодится, — шепчет он, прежде чем снова поглотить её губы. Элоиза отрывается от его губ. Потом хлопает его по плечу нарочито обиженно. — С кем бы я целовалась? С Пенелопой? Зачем мне это? Это что, требует уроков? — возмущается она, но смеётся, представляя эти уроки: «Урок первый: как не укусить. Урок второй: как не смеяться. Урок третий: как не влюбиться». Бенедикт хрипло смеётся. — Ну, очевидно, с Пенелопой. Или, может быть, с Крессидой Каупер — просто чтобы посмотреть, не растает ли та от отвращения, как сахарная фигурка под дождём. Он целует её в нос легко, почти насмешливо. Потом — в подбородок, чуть ниже. И улыбается, видя, как она морщится. — А уроки… — его голос становится низким, почти опасным, — о, да. Они очень важны. К счастью, я всегда готов пожертвовать собой ради твоего… мастерства. Он снова притягивает её к себе, но без спешки, без отчаяния. Только намерение. Его поцелуй — медленный, дразнящий, почти театральный: будто он действительно решил взять на себя роль учителя. — Вот, смотри… — шепчет он, губы скользят по её, едва касаясь, — сначала так… Элоиза уже готова огрызнуться. Бросить резкое: «Я не нуждаюсь в учителях!» Она хочет толкнуть его за эту дерзкую ухмылку, за эту невозможную самоуверенность, за то, что он снова — всегда — знает, как вывести её из равновесия. Но протест тонет в новом поцелуе. Глубоком. Тёплом. Невозможном. И вдруг она понимает: возможно, немного практики ей действительно не повредит. Особенно если «учитель» так… старателен. В этом признании есть свобода. Она больше не должна знать всё заранее. Она может учиться. И он будет рядом.