rebel waltz zero: the lost days

      — Кажется, я влюбился, — говорит он сам себе, напомаживая свои волосы, отросшие шторкой до мочек, назад, словно он какой-то сицилийский гангстер. Хотя, по факту — обычное шпаньё, точно такое же, как и его друзья.       Они все свято верят в то, что сражаются на этой тяжёлой войне за свою идеологию, которая на самом деле всегда строилась лишь на получении тумаков от других придурков и шишек покруче.       Учебный год выдался славным и плодовитым — все экзамены Джереми были благополучно написаны на хорошие оценки, за что парень получил излишнее внимание со стороны отца.       Только ему больше не двенадцать лет, чтобы ждать и добиваться его похвалы, и он точно больше не думает о том, как несправедлива жизнь по отношению к его семье.       Он даже не думает о парнях, о своих шумных и преданных дворовых псах, всегда находящихся с ним рядом даже через континент, когда, словно на каторгу, его увозят в так ненавистный Бостон.       Он не думает о Уоллисе, который слишком докучает, не думает о Майкле, не думает о брате и его дрянной девчонке.       Он больше не рисует Палермо, не бегает вокруг стадиона Ренцо Барбера.       Он думает о рыжих волосах.       О шёлковых оранжево-красных завитушках, представляя, как они рассыпаются меж пальцев, когда их трогаешь.       Думает о том, как сладко пахнут её духи, которые остались шлейфом витать в прихожей.       Этот чудный запах — запах кофе, ванили, белых цветов… Господи, Джереми бы обливался этими духами, если бы только знал, как они называются.       Он думает о зелёных глазах, увидевших его силуэт лишь на мгновение, о смешной ямочке на подбородке, странных ушах, бледной коже, вырезе на декольте её кофточки. И, боже, одного этого выреза было достаточно, чтобы она проела и заполонила все его пубертатно-девственные мысли.       И Ричмонд всецело был романтиком.       Не без грязи и мастурбации, но он бы любил её так, как не любил бы никто другой: вознёс бы все блага к её ногам, носил бы на руках, словно он сам не подобен тростинке, которую сдует дуновением ветра.       Отдал бы всё, чтобы увидеть улыбку на её лице, услышать звонкий, слегка сипловатый и грубый смех.       Он бы писал ей поэмы, читал свои стихи и рисовал, бесконечно рисовал бы в своём маленьком блокноте, будто он и так не исписан мыслями о ней.       Джереми подобен маленькой и преданной собачке — таким он себя считает. Маленьким и глупым псом.       Отчаянный и загнанный в угол человек. Потерянный. Никчёмный.       Он, стало быть, раньше думал, что любовь — это прекрасное чувство.       А любовь — это не рыба и не мясо, а что-то поистине кровавое.       — Ты больной человек, Джереми Ричмонд, — говорит он сам себе, смотря в отражение, и отряхивает руки от капелек воды.       А в чём он не прав?       Последние пару дней выдались особенно невыносимыми.       Так тяжело вылезти из кровати, когда единственное, о чём ты думаешь, — это лучшая подружка девчонки брата, которую ты ненавидишь.       Почему единственный человек, который может тебе помочь — это обязательно тот, от кого ты меньше всего ждёшь помощи вообще?       В любом случае, Гонзага заходит к Ричмондам на семейный ужин каждый вторник.       Она всегда опаздывает на пятнадцать минут, а то и больше, зато врывается с помпой, разодетая в свои льняные двубортные костюмчики, словно вышла с недели Парижской моды, ухватив всё самое экстравагантное и вычурное.       Всегда громко разговаривает, перебивая и даже не давая возможности Джереми вставить хоть словечко в её монологе — истории, которую она обычно так красочно и с интонацией рассказывает, заставляя Ричмонда-старшего чуть ли не подскакивать со стула в порыве радости.       Элайджа любит Алису. Любит их тандем с Уайтом и упивается тем, какая она начитанная и образованная. Вечно в эти вечера заключает её болтовню тем, что Джереми нужно быть и равняться на таких, как она, пока тот, единственный не вовлечённый в бредни малолетней зазнайки, уныло ковыряет вилкой еду у себя в тарелке.       Он аккуратно заправляет выбившуюся рубашку в штаны и прижимается лбом к двери ванной, нашёптывая сам себе о том, что надо собраться и взять себя в руки.       Пересилить желание плюнуть девчонке в лицо — она же всё-таки теперь часть его семьи, как бы ему ни хотелось это принимать.       — Прекрати, да заткнись ты уже! — голос Уайта доносится с первого этажа и словно вырывает Джереми из транса.       Скандалы и размолвки с отцом в их семье преследовали Уайта даже больше, чем Джереми, поэтому услышать то, как эти двое препираются, было чем-то рутинным и совершенно обычным.       Правда, парня насторожило одно: никакого отцовского крика или хотя бы повышенного строгого тона в ответ не последовало — лишь тихий, размеренный, неразборчивый голос, вибрациями отразившийся по стенам ванной.       Мальчишеский интерес послушать берёт своё.       Джерри аккуратно выходит из ванной, не закрывая за собой дверь, и почти невесомым движением прячется на лестнице, смотря через деревянные балясины вниз, на гостиную.       Сказать, что Уайт в бешенстве — ничего не сказать.       Он кидает вещи, статуэтки со стеллажей и столовые приборы, нервно стучит по накрытому столу, иногда хватаясь и расцарапывая себе тело в приступах гнева.       Это так не похоже на типичного Уайта.       Тот никогда не был аморфным парнем, но такая картина открылась для младшего впервые.       Видеть его столь… нервным — странно. Возможно, даже разочаровывающе больше, чем оно того стоило.       Отец, напротив, расхаживает своей индюшачьей походкой, всячески уворачиваясь от летящих в него предметов, неумолимо и монотонно на все речи и мольбы старшего сына говоря отрывисто одно слово:       — Нет, — отчего Уайт только больше приходит в ярость и кипит. — Уайт, — отрезает отец, — ты должен принимать свои антидепрессанты. Это не в моей юрисдикции — помогать тебе бросить эту дрянь. Я могу отдать тебя в наркологический диспансер, но ничего больше.       Пульс учащается настолько, насколько это вообще возможно.       Кажется, его сердце сейчас выскочит из груди прямо в его дрожащие руки, пропуская ощутимые и почти болезненные удары один за другим.       Джереми словно окатили с ног до головы вёдром холодной воды.       Это не может быть правдой.       Это скорее очередной вымысел их тупого и непутёвого отца, который вечно ищет оправдания для своих оплошностей и упущений в воспитании сыновей.       Но глаза.       Его карие, почти щенячьи, грустные глаза никогда не соврут.       И Джереми не повезло — что он был последним, на кого взглянул брат, хлопнув входной дверью и убежав из дома будто бы навсегда.       Но… он же не оставил бы его одного?       Уайт обещал.       Вечер прошёл скверно.       Для Джереми они всегда были сродни смертной скуке, но ужин в гробовом молчании без Уайта казался самым мучительным из всех совместных ужинов с его пассией.       Она, конечно, пытаясь сгладить ситуацию, включила своё нарочитое красноречие и обаяние на максимум, но даже это не развеселило Элайджу — он покинул их, решив отвлечься в кипе бумаг у себя в кабинете.       Теперь даже она замолчала, взяв пример с Джереми и уставившись глазами в свою пустую тарелку.       Должно быть, ей нечего было ему и сказать — кроме очередных глупостей и гадостей. Да и сама она понимала, что без Уайта тут делать нечего, особенно сидеть с его придурошным младшим братом и играть в гляделки со своим отражением в…       — Алиса, — словно провинившийся пёс, проскулил он, немного выше, чем ожидал.       Начать диалог с ней было тяжелее всего.       Тяжелее, чем, как порядочный джентльмен, натянуть на её плечи пиджак.       Тяжелее, чем скрыть отвращение от этого жеста.       Тяжелее, чем вытолкнуть её на улицу — в попытке уединения, чтобы отец их не услышал — и получить за это звонкую пощёчину, озарившую, казалось, весь квартал, и нарушившую тишину вечера, когда прохладный воздух служил единственным источником бодрости и сил после изнывающего и жаркого рабочего дня.       — Извращенец! Держи руки при себе, чудовище недоношенное! — громко резонирует девушка, отряхивая руку от хлёсткого удара, оставившего на его щеке красное пятнище.       Ему захотелось засмеяться.       Ей-богу, его даже не злили её фирменные остроты.       Конечно, ситуация выглядела как избитое клише: вот они — друг друга ненавидят, грызутся и вечно язвят, а потом Джереми резко осознаёт всю глубину своих чувств к Алисе…       И ничего более смешного и глупого он не слышал.       Правда была гораздо тривиальнее.       — Отдай Пелеску, — Джереми достаёт из-за пазухи сложенный вдвое листок бумаги, на котором старательно, но всё ещё очень криво, было вырисовано признание в своих глубоких и немножечко сентиментально-смазливых чувствах.       Алиса же немедля разворачивает этот папирус, бегло прочитывая (или пытаясь) всё, что он накалякал своими неумелыми бостонскими клешнями.       — Петреску, — хмыкнула она, сворачивая его послание и убирая в карман.       Впервые он был ей так благодарен, что предпринял немалые усилия, чтобы не сгрести ненавистную Гонзагу в охапку и не запрыгать, как бешеное кенгуру.       — Спасибо, Гонзага.       Боль.       Такая тупая, жгучая боль заставляет согнуться в три погибели, отчаянно скуля, словно измученный пёс, когда из-под ребра выходит острие ножа.       Джереми держится за горящую рану, смотрит вниз — на то, как руки заливаются собственной кровью — смотрит и не находит себе места.       Ноги подкашиваются.       Рана адски то ли чешется, то ли болит, а в глазах странно темнеет.       Это неописуемо.       Это не сравнимо ни с чем, с чем вообще ему в жизни пришлось столкнуться.       Его неоднократно избивали: Джереми получал и по почкам, и в солнечное сплетение, и даже по милому вздёрнутому носику.       Его и пинали, и били бутылками по голове, а Уоллис тушил об него бычки — и всё равно, даже умножив в разы все эти махинации — это было больнее.       Больнее, чем всё вместе взятое.       Бертоне тащит бренную тушу в сторону, окрикивая сзади стоящую шайку всеми проклятьями мира, во вторых рядах которой где-то притаилась Гонзага — смеясь и размахивая тем самым письмом, которое он отдал накануне.       Она всё сделала как надо.       Правда. Как Ричмонд и завещал — отдала записку Петреску.       Правда не той, которой было нужно, а её обозлённому на весь мир старшему брату, который излишне старался уберечь её от таких подонков, как он.       Таких подонков, как вся их группировка скинхедов.       Как его друзья.       Как он сам.       Уберечь от их бравой идеи, мерзких лап и худшего…       Но что бы такого ей сделал Джереми?       Не стоило верить Алисе.       Просто не стоило.       — Давай, дружок, сюда, — говорит Уоллис, трепет его грязные волосы, усаживает его на скамейку, аккуратно придерживая его замызганный кровью бок, и прижимает руку Джереми к своей собственной — и просит подождать, прежде чем встать, и раствориться в темноте ночных улиц Палермо.       И мир вокруг кажется таким… бессмысленно смешным.       Несуразно фатальным.       Или просто глупым.       Он говорит себе, вторит одно и то же, лишь бы не заснуть, пока друг не принесёт из аптеки этот блядский шприц наномашин, укол которого сродни удару по яйцам — нет, больнее.       Но это его не пугает.       Не пугает ни металлический запах крови, ни тёплая саднящая рана, ни ругань отца, ни брат наркоман.       Он старается держать тяжёлые веки отрытыми, безнадёжно улыбаясь и повторяя:       — На-На… На-На… Нана.       Он впервые услышал её имя.       И он больше ни за что в жизни не боится умирать.