rebel waltz zero: the lost days

      Слабые очертания холодного, ослепляющего света лампы — первое, что увидел Феликс в палате, открыв сонные и тяжёлые глаза.       Всё тело болело, изнывало и ломило, словно разом ему переломали несколько костей, а нутро крутило так, что казалось, он вот-вот выблюет все свои внутренности на пол, как кровавый винегрет.       Ван дер Линде заигрался в Штайнера, заигрался с наркотиками, заигрался в крутого парня с крутыми друзьями, которые в одночасье бросили его на обочине дороги, выкинув из машины, словно мусор, пустую банку газировки или докуренный бычок от сигареты — а может и чего похуже.       Тематическая вечеринка начиналась весело, словно вся молодёжь Австрии стянулась на заброшенный склад, вычурно вырядилась, дабы послушать слегка унылое и монотонное техно, к которому Феликс мог привыкнуть, только закинув весёлую таблетку под язык или выкурив кислую сигаретку.       Вообще, в таком состоянии всё становилось гораздо веселее: лица людей, грохочущая музыка, горький алкоголь и противная, до одури на трезвую голову омерзительная морда его наркодиллера, которому в последний месяц он отрабатывал долги, уже не брезгуя раздвигать перед кем-то ноги.       Он радостно трясёт зиплоком в туалете перед своими друзьями, демонстрируя таблетки, болтающиеся, словно драже, в полиэтиленовом пакетике, переливающиеся радугой, отблескивая светом стробоскопов.       Он жаден: кладёт за обе щёки по несколько таблеток, скалится, отпуская язвительную насмешку товарищам, и запивает их чем-то мутным. От алкоголя слегка кривит лицо, мозг прошибает напрочь — и он забывает, кто он вообще.       Он пронзительно и громко хохочет — так, что у самого звенит в ушах, а живот сводит от судорог, напрягая тощее, болезненно костлявое тело.       Он не помнит, как это началось. Хоть убей — ни черта не помнит, как за этими таблетками последовала дорожка кокаина, небрежно выверенная его единственным длиннющим ногтем на мизинце, который тот сломал в ту же ночь, кубарем свалившись с лестницы, выдрал пластину на корню, оставив болезненный кусок мяса, на который даже не обратил внимания.       Он даже не припомнит, как голова стала болеть, будто через уши в его мозг залетел рой пчёл, жужжащих одно и то же.       «Ты обязательно умрёшь», — вторилось в его голове, пока он смотрел на свои синие губы, высматривал свои чёрные, заполонившие всю радужку зрачки, наблюдал, как в уголках его рта вспенивается слюна.       Вот оно — его маленькое глупое мгновение перед тупой, равнодушной вечностью.       Тёплый весенний ветер играет с занавесками, колышет лепестки увядающего букета птицемлечников на столе — склонившиеся и медленно умирающие от засухи. Они стоят тут больше недели, в одиночестве, брошенные умирать от жажды.       — Сколько я тут лежал? — спрашивает он сам себя в попытке выдрать катетер из вены, и глядит на своё отражение в зеркале.       Худое до изнеможения, бледное, костлявое тело — измученно болезненное, ноющее, неотвратимо противное и синее. Скатавшиеся патлы светлых волос, отросших за недолгие полгода, из-под которых виднелось единственное неизменное — голубовато-серые глаза, глубокие, большие и чистые, обрамлённые страшными синяками на впалом лице.       Он ничтожен, жалок и бесполезен.       Он — эта мерзкая оболочка, скелет, обтянутый кожей, пародия на человека. И ему никогда, никогда вновь не почувствовать, ни на миг, себя тем маленьким, добрым белокурым мальчиком, остатки которого в нём всё ещё, наверное, любили родители.       — Абонент временно недоступен. Перезвоните позже, — слышит он в десятый раз, когда набирает мать, ведь сразу решил, что отцу звонить бесполезно. Феликс сжимает телефон в руке крепче, всматриваясь в фотографию в профиле контакта.       Родителям тошно от него настолько же, насколько и ему самому от себя.       Он ненавидит мать. Ненавидит отца. Ненавидит их натянутые улыбки, показушные бравады. Ненавидит отца-инвалида, нарциссичную мать-истеричку, чуть что сразу наливающую себе очередной бокал вина. Но в первую очередь он ненавидит себя — свою никчемность, своё бессилие.       Он даже не винтик в этом изнывающем и разваливающемся мире, полном жестокой кровавой войны.       Он — отброс, богатое отребье, которое подавало надежды, болтыхалось, как рыба в грязи, но, увы, не справилось.       — Феликс, это ты? — знакомый голос заставляет расплакаться прямо в трубку во время ответа на заданный сестрой вопрос.       Это его девочка. Его маленькая милая звёздочка. Милая Севастьяна — единственное, чем он гордился и о чём всегда помнил. Приходя под утро домой, он украдкой смотрел в щель двери её комнаты, проверяя, спит ли она — и та всегда мирно лежала, свернувшись калачиком, словно маленький котёнок, выискивающий тепло у подушки и сбившегося одеяла.       Она всегда рано вставала, тёрла свои заспанные голубые глаза и садилась играть.       Каждое утро дом озаряла игра на скрипке в гостиной — и, боже, как она чудно играла. Он, помнится, злился, что та будила его раньше времени, но сейчас бы отдал всё, чтобы послушать ещё раз эту мелодию, выверенную ею из раза в раз.       Феликс помнит себя в её годы, помнит несчастное фортепиано — и помнит, каким он был всё-таки бесталанным ребёнком.       Он не винит её за то, что он — пробный вариант, за то, что он — неудачная попытка и первый ребёнок у своих родителей, очутившийся с передозом в больнице.       Он — неудачник.       Но он больше не оступится.       — Севастьяна, — хриплый голос парня проникает по ту сторону телефона, — передай родителям, что я поступлю в эту чёртову академию.