rebel waltz zero: the lost days

      Джереми самый счастливый, он прыгает по комнате, словно маленькая бешеная заводная игрушка, не в силах сдержать порыва радости, пока рыжеволосая девчонка у него в комнате, немного захламленной и грязной после двухнедельного запоя и депрессивного периода, стоит и высматривает его рисунки, прикрепленные на пробковую доску.        У него все получилось.        Спишите это на случайность, божественную милость, совпадение, чудо или помощь брата, который специально стащил у девчонки кардиган, вежливо извиняясь и прося зайти тогда, когда дверь открыл бы именно Джереми.        Он немыслимое количество раз прокручивал это в голове, и, помнится, у него тогда сердце чуть в пятки не упало, настолько он был напуган, а может и удивлен, а может, все вместе взятое.       — Т... тебе нравится? — спрашивает он, запинаясь, подходит ближе и вставая позади, зарываясь в копну волос и аккуратно вдыхая аромат прядей. Вблизи она пахнет еще вкуснее. Все те же духи, пленительно сводящие его с ума, уносящие его мысли куда-то не туда, заставляющие кровь устремиться на юг.       — Я нахожу это немного пугающим, — смеется она, поворачиваясь к нему лицом, и кладёт ему на плечо ладонь.  Он глупо улыбается, обнажая свои смешные зубы и морща свой курносый нос, который из-за знойного солнца весь покрылся веснушками и немного грязным загаром.        Джереми безнадежно глубоко влюблен в неё, может, даже сильнее, чем ему казалось. При виде неё всё нутро выворачивается, превращая его в один пищащий беспорядок, который и пару слов связать не может.       У отца в Мантуе наметилась встреча с каким-то крупным инвестором в бизнесе частных военных компаний: он уговаривал парня поехать с ним, но тот не соглашался ни в какую, и в итоге его пришлось оставить дома, потому что он наверняка прирезал бы отца, упустив шанс привести Нану в свою обитель окаменелых носков и грязных потных футболок, раскиданных по углам комнаты.       Уайт тоже где-то пропадал, молча поняв все намерения младшего брата, и, как благородный мужчина или заботливый старший брат, невзначай оставил один единственный пакетик с презервативом на раковине в ванной.        Очень заботливо, Уайт.       Будто Джереми хватит только на один раз.       Он оставляет на ее щеке быстрый поцелуй, заправляет прядь волос за ухо, нежно пальцами описывает кожу мочки уха, всматривается в черты лица, метается в попытке что-то сказать, подобрать слова.        Пальцы скользят вдоль летнего платья, задерживаясь на очертаниях девичьих бедер, нежным, но твердым движениям хватают их, прижимая ближе к себе и к своей уже очевидно выпирающей из-под штанов эрекции.       Его губы робко находят её, встречаясь в неуверенном, смазанном поцелуе.        Джереми, казалось, сотню раз целовался с ней, зажимая то в машине, то где-то в переулке во время прогулки, но все еще не научился полноценно и размеренно целоваться, делая всегда это слишком неаккуратно, излишне быстро.        Нана держит его за затылок, пальцами зарывается в его взъерошенные волосы, гладит его по голове как хорошего мальчика, который, словно скулящий покорный пес, просит большего, своим мокрым языком изучает полость её рта, кусает нижнюю губу, отчаянно просит, пока руки, предательски трясущиеся, пытаются нащупать замок её красивого кружевного платья, дабы снять его ко всем чертям собачьим.       И у него получается.       И он не видел в мире ни одной женщины красивее неё, ни одной порноактрисы, которая была бы сексуальнее, чем она, и просто замирает, смотрит на девушку, стоящую перед ним в одном нижнем белье.        Смотрит на то, как рыжие пряди волос обрамили плечи, как они ниспадают на грудь, едва прикрывая её, на бедра, изгибы талии, маленькие родинки, усыпавшие белую кожу.        Джереми ахает, когда входит в нее, зарываясь в изгиб шеи, что бы сдержать стон, и прикусывает нежную кожу. Он тянет Нану ближе, минуя тугое кольцо мышц, которое втягивает его внутрь, руками обхватывая ее талию, словно пытается вжаться в нее всем телом, почувствовать её тепло, запечатлеть как можно больше обнаженной плоти.        В ней слишком жарко, слишком влажно, он чувствует это даже через этот сраный презерватив, который натягивал пару минут, в попытке раскатать его на всю длину, предварительно осыпав Нану комплиментами и пошлостями, от которой у той едва не скривилось лицо и чуть было не пропал весь сексуальный настрой.       Да, Джереми был очень плох на любовном поприще, и должно быть, был мастером обломов, нежели пикапа, а хотя, почем ему знать?       Он видел, как это сотни раз говорили в порнухе, и думал, что это наверняка сработает, а тут нужна другая тактика. Другой способ.       — Расслабься, — гладит она его по спине, почти невесомым движением опускаясь все ниже и ниже, размеренными движениями заставляя его почти хныкать ей в шею.        И ей это нравится.        Нравится, как прерывисто дышит Джереми, как закатываются его глаза, как он краснеет, как белеют костяшки его пальцев на её талии, как отчаянно он сжимает пальцы ног, как инстинктивно подается бедрами вперед, в попытке сделать фрикцию, а его член пульсирует внутри.       Она издевается над ним, дразнит и играется с ним, как кошка с маленькой мышкой, которую сейчас съест, и он хочет этого, он просит этого, жалобно, как хороший мальчик трясущимся от похоти голоском молит и вторит о том, как он отчаянного этого хочет.        Как он хочет быть ее маленьким послушным песиком.       — Вот так... — Гладит она его по груди, всё в таком же мучительно размеренном темпе опускаясь вверх-вниз, пока его тело выгибается навстречу, ища больше трения, больше ощущений, будто ему недостаточно, будто он наркоман, отчаянно требующий дозы больше, будто пропащий человек.       Пальцы путаются в рыжих прядях, притягивая ближе в очередной нерешительный и глупый поцелуй, точно такой же, как он.       — Я люблю тебя, Нана, — вторит он, целуя ее губы, прослеживая своими руками путь от её груди до живота, задыхаясь, двигаясь с ней в унисон, будто она разрешила это делать. — Я бы всё отдал за тебя...       — Ты глупый, Джереми, — смеется она и закрывает смущенное лицо, пока он нежным движением сжимает грудь, пальцами не очень умело ласкает бусинку соска, наклоняется ближе, чтобы захватить её губами, заставить ахнуть от ощущений, впиться руками в спинку кровати, зашипеть в попытке сдержать стон.       —  Кто бы говорил, — отрывается он от груди, щенячьими голубыми глазами поглядывая на девчонку, прижимаясь к ней. — Ты самая глупая и безрассудная девочка которую я знаю.       — Много ли ты девочек знаешь, Джерри?       — Ни одной, — признается он, ластясь, словно маленький котенок, нежно губами нащупывает точку пульса на линии шеи, оставляя на ней красное пятно, которое наутро наверняка превратится в противный синяк, который будет еще болезненнее ныть, чем сейчас, но какая им разница?        Нана закрывает лицо руками в попытке сдержать излишне громкий стон, а Джереми убирает их, убирает, от неуверенности и нервности заламывает, переплетает в пальцы в замок, молча прося дать ему себя услышать. Он хочет сказать больше, излить ей свое сердце, рассказать ей, как сильно и сердечно он её любит, как желает, как ему приятно. Но слова не приходят.       Нана закусывает губу, пока парень перехватывает инициативу, аккуратно переворачивая и подминая её под себя, входя еще глубже, вжимаясь ей в плечо. Он улыбается, слыша победные сладкие стоны, эхом разливающиеся во всей комнате, глупо, очень больно кусает её за ключицу, да так что девушка под ним взвизгивает, прерывисто дышит, почти задыхаясь. Он целует это прекрасное лицо, целует многочисленное количество раз, смазанно, слюняво, пачкая ее.        Будь на Джереми красная помада, он бы сделал из нее настоящего клоуна, а будь у него хвост — он вилял бы во все стороны.       Джереми закидывает голову в попытке отдышаться, искорки летят из глаз, а тело приятно дрожит после минувшего его оргазма.       Он стягивает полный презерватив, выкидывая его в открытое окно, вытряхивает сигарету из пачки, обхватывая её губами, поджигая и затягивая ядовитый дым в легкие.        Дым клубится над потолком, просачиваясь сквозь открытое окно, где щебечут птицы и гудит ветер, взъерошивающий беззащитную крону маленьких деревьев в саду.        Парень тянет руку, пальцы бегло скользят по спине, очерчивая странные узоры на её позвоночнике, и его всё ещё трясет, и он всё ещё любит её сильнее, чем что угодно на белом свете.       — Спасибо, — тихо шепчет она, нагло вырывая у него изо рта сигарету. Наглый поступок заставляет его лишь слабо хохотнуть. Он сейчас простит ей всё на свете.        Всё на свете.