nana petrescu II.II
18 августа 2025 г., 15:07
На коленях Джереми неуютно: он то и дело бесконечно ёрзает в попытке найти себе место и жадно отхлёбывает холодного пива из стеклянной бутылки, словно не пил целую вечность.
Он нервничает.
Это видно по его обкусанным губам, стучащей ноге и обрывистому, нарочито басистому голосу, который он отчаянно из себя давит при диалоге со своими друзьями.
Парни вокруг ходят как павлины перед девчонкой, изображают браваду, строят из себя «крутых», обслуживают, словно в запылённый гараж пожаловало само величество из Королевской семьи — напротив, младшая сестра молодого дона Петреску, чьи головорезы не дают им и продыху на улицах городка.
О чём они, конечно же, ещё не знают.
Все — кроме сидящего в кресле Уоллиса, проедающего в черепной коробке рыжей огромную дыру, злобно высверливающего её взглядом, словно сию минуту подорвётся с кресла и, подобно злому драному коту, исцарапает ей всё лицо.
Джереми бахвалится.
Он с самодовольной рожей смотрит на друзей, будто его девушка — трофей, выставленный на показ, который он игриво щипает за бок, шепчет ему что-то на ухо, целует в рыжую макушку, треплет волосы — отчего Бертоне каждый раз давится, стараясь держать себя в узде, лишь многозначительно продолжая смотреть искоса.
Прямо в глаза, а не в вырез декольте, как остальные.
Нана закусывает губу, сжимает край пустой банки от газировки, сминая её под тонкими пальцами, прежде чем услышать победный тихий хруст и выкинуть её в ближайшую мусорку.
Её раздражает Уоллис.
Раздражает его раздражение, пухлые надутые губы, противный прищур, кудрявая и мокрая шевелюра.
Бесит его тон, его взгляд, он сам — с чёрной копны на макушке до лакированных армейских ботинок.
Она хочет высказаться, закричать, подорваться со стула, утянуть его за грудки, набить пару-тройку тумаков — но не может.
«Блядь, какая ты идиотка», — Нана смотрит на свои руки, испачканные полупрозрачной жидкостью, и вздыхает от разочарования. От того, насколько она неряшлива. Вытирает руку об нейлоновую ткань колготок, хмыкает носом. Глупая газировка.
Джереми переплетает их пальцы, не поднимая на неё даже взгляда, что-то рассказывая друзьям — во что Нана особо не вдаётся, да и толком слушать не хочет. Вместо этого прислушивается к приглушённой музыке.
Хоть музыка тут сносная.
Она вздыхает, задирая нос, зарываясь им в растрёпанный ёжик из волос парня. Он пахнет вкусно. И она точно не уверена, чем, но кажется, что так пахнет дом.
Что-то свежее, тёплое, родное, даже если он весь насквозь провонял потом и шоколадным дезодорантом — она всё равно готова уткнуться ему в шею, да хоть в подмышку, и бесконечно, бесконечно его нюхать.
Он так глупо смеётся, хохочет от очередной шутки Майкла, заставляя её самой поплыть в улыбке.
Ах, Джереми, глупый и безнадёжно влюблённый Джереми. Такой смешной, забавный, милый, курносый мальчик — от одного его вида у неё замирает сердце.
Он нелепый. Он правда такой: глупо разодетый в бомбер, шире его на несколько размеров, в чудных зашнурованных берцах, испачканных в чём-то, на что страшно смотреть, весь взъерошенный, пьяный, икающий.
Нана гладит его затылок, нежным, медитативным движением спускаясь к шее — напряжённой, как виниловая струна, которая вот-вот лопнет. И, кажется, Ричмонда это расслабляет.
— Нана… — прижимает он её руку к щеке, всё так же держа её в замке своих ломких пальцев. Ему насрать на то, что все вокруг открыто пялятся. Он изрядно налакался, чтобы думать вообще. Он трепетно освобождает её кисть из своих оков, большим пальцем очерчивая на ней трещинки и будто внимательно вникая.
Джереми не видит следов разлитой газировки. Он видит маленькую ранку на ладони, размазанную, подсохшую кровь вокруг. Ничего необычного: рядовая царапина, слегка саднящая. Очередной противный порез. Правда, который точно не пропустишь.
Ночи в середине августа стали ощутимо длиннее дня, а на улице холодный северный ветер сменил лёгкую прохладу после тяжёлых жарких деньков своим промозглым, противным дуновением, напевая свою песню, вороша мусор и листья деревьев в тихих, хоть и таких густонаселённых спальных кварталах портового городка.
Нана прижимается лбом к Джереми, щёлкая зажигалкой, которая никак не хочет загораться и прощёлкивает кремнем, высыпая из себя гору искорок вместо желанного огня.
— Две тысячи шестидесятые на дворе, а нормальных зажигалок не придумали, — усмехается она, прикрывая ладонью зажигалку от ветра и отчаянно продолжая щёлкать, щёлкать и щёлкать.
— Чёртова военная экономика, милая, — поддакивает Джереми, руками накрывая её и пряча желанный маленький огонёк от мира.
Стало быть, они радовались ему так же сильно, как и первые люди, сумевшие впервые добыть пламя. А может — даже сильнее.
Они одновременно затягиваются сигаретами, улыбаются, смотрят в блестящие глаза друг друга. Едкий дым разлетается по лёгким, заставляя прокашляться, ноги — подкоситься, тело — расслабиться после пусть и рутинного, но тревожного вечера.
Нана вкладывает сигарету в зубы (пепел падает ей на лакированные балетки) и аккуратно раскрывает ладонь, очерчивая пальцем подзатянувшуюся ранку, — повторяет движения Джереми.
Он наверняка считает её странной.
Точно считает.
Он постоянно замечает это — и ничего не говорит.
Словно боится спросить.
Но он же не глупый мальчик — у него точно такой же шрам на плече.
Он же тоже штампованный наномашинами.
Она чувствует себя трусихой, когда смотрит сквозь ранку на своей руке.
Это точно была кровь. Самая настоящая кровь.
Пора привыкать и свыкнуться с реальностью: наномашины теперь напрочь блокируют её цвет, металлический запах, кислый вкус, который мозг благополучно забыл.
Нана тяжело вздыхает, облокачиваясь об металлическую стену гаража, и в очередной раз затягивается сигаретой, выдыхая струйкой синий дым в ночное, звёздное небо.
Она должна рассказать ему о Сакрамони. О грязном и мерзком ублюдке, что пропал бесследно. О котором даже и вспоминать не хочется.
Но разве это забудешь?
И как ему объяснять?
Как подобрать слова, когда они просто не складываются в голове?
— Джереми, мне нужно тебе кое-что сказать, — повисает в воздухе.
Джереми запрокидывает лицо в попытке сдержать поток льющихся слёз.
Он не хочет при ней плакать.
Он не какой-то там слабак.
Но слёзы сами собой подступили к горлу, не давая вымолвить и пары слов. Он тянет её ближе, прижимает к груди, мокрыми губами целует её ранку на ладони, заставляет тем самым слегка зашипеть от боли.
— Нана, боже… — пьяным, дрожащим голоском вторит он это снова и снова, пока ноги подкашиваются, не стоят на месте, норовя упасть ниц. Парень тянет к ней трясущиеся руки, пальцы зарываются в волосы на макушке, он нежно перебирает локоны, сжимает её крепче, будто хочет запихнуть в свою грудную клетку.
На улице повисает гробовое молчание — остаются только тихие всхлипы обоих.
