rebel waltz zero: the lost days

      Весенний ветер шелестит листьями деревьев, сдувая нежно-розовые лепестки сакуры прямо на водную гладь, где умиротворенно плавают утки, жадно гогоча и выпрашивая кусочек хлеба у мальчика, заботливо отламывающего от теплой буханки краешек.       В поместье Ямаока сегодня тихо, только легкий бриз нашептывает что-то Мотоми, слабо задувая ему в уши, взъерошивая его длинные черные волосы.       Он тщетно пытается пригладить гриву одной рукой, минуть коллапс на голове и не поскуливать, когда мама небрежно будет чесать его деревянной расческой.       — Моти-Моти! — кричит младший и такой несносный брат, подбегая к парню, смиренно смотрящему вдаль на то, как распуганные утки улетают далеко в голубое небо, затянутое облаками, словно сахарной ватой.       — Чего тебе, Акиба? — спрашивает он, смотря на беззубого мальца, прыгающего с ноги на ногу и так и норовящего получить воспитательных тумаков от старшего брата.       Акиба Ямаока — такой маленький шестилетний чертик из табакерки, крошечный, вечно растрепанный сгусток энергии, так и норовящий откуда-то упасть или кому-нибудь надоесть.       Парень невольно слабо улыбается, смотря на беззубый рот Акибы, вспоминая, как пару дней назад тот смешно шлепнулся, лишившись целого ряда молочных зубов, а потом громко, очень громко и взахлеб ревел, думая, что навсегда будет разговаривать присвистывая.       Мотоми же всегда был тихим, закрытым в самом себе, с раннего детства предпочитавшим усесться в саду и как сейчас глазеть на уток-мандаринок, прилетающих в их сад который год.       Кажется, его единственным любимым занятием было смотреть на свой маленький лес из деревьев вишни, на шумный мегаполис сквозь окна своей цитадели, на то, как бурно и стремительно течёт ручеёк, омывая позеленевшие мхом камешки.       Он не любил мальчишек соседних кланов, с которыми вечно приходилось бегать, не любил большие компании, не желал своей праздной жизни, чести, образа старшего сына главы якудза.       Мотоми любил созерцать. Возможно больше, чем полноценно жить.       Он тяжело вздыхает, когда младший тянет его за край атласного кимоно, вырисованного и вышитого фамильным гербом — двумя драконами на всю спину и плечи, голубой и зеленый, ветер и земля.       — Пойдем! — противно воет Акиба, топчась на одном и том же месте и безуспешно пытаясь сдвинуть старшего брата с места, словно тот Фудзияма или хотя бы каменная статуя ронина, намертво вставшая посреди фамильного дендрария семейства Ямаока.       — Куда? — всё так же безэмоционально спрашивает его парень.       Он ожидает ответ «к отцу». Конечно он ожидает.       Он предвкушает звук и боль его летящего тела об татами, как скрутит его внутренности и как заболят почки, когда отец в очередной раз кинет его через бедро, показывая, как правильно делать харай-гоши, зачитывая ему очередную нотацию, которую он воспримет слишком серьёзно.       Он заранее знает, что тот ему скажет о том, что брат — единственная его опора во всей его жизни, что, когда придёт время и они с матерью умрут, Акиба останется рядом.       Он будет рядом, когда тот скрутится калачиком от боли и отпихнёт его подальше, уползая на четвереньках словно пёс, пока в глазах темно и не видно даже слабого очертания своих рук.       Будет жалеть его и обещать больше не хулиганить, гладить по саднящему от удара синему синяку, а тот будет его отпихивать, просить уйти, перестать наседать и лить крокодильи слёзы.       Мотоми придётся его защищать, пусть он и глупый, маленький несносный дегенерат.       Мотоми будет защищать, потому что слово отца — неоспоримый закон.