rebel waltz zero: the lost days

      Нану тошнит от своих братьев.       Тошнит от бесконечного контроля, от того, как эти двое пытаются управлять каждым решением в её жизни.       Тошнит от тщеславной интонации, от отказов, от повышенного голоса.       Тошнит от долговязого Дорина, самодовольного белобрысого Сорина, от их костюмов-троек с золотыми запонками и от того, как отчаянно они играют в гангстеров, блюстителей омерты, так и норовящих задницей схватить девятикалиберную пулю.       Она — птица со сломанными крыльями, запертая в клетку, стены которой сжимаются с каждым днём, заставляя её задыхаться от воспоминаний минувших лет, кажущихся каким-то далёким, нереальным сном, который в одночасье затмила серая рутина, нотации, высказывания.       Только Люциус Сакрамони вроде неплохой.       Он гуляет с ней за ручку, часто перебивает, когда она рассказывает о своём, и никогда, никогда не слушает.       Он знает её с детства, прямо совсем малышкой, и он единственный, кого Дорин полноценно может назвать своей правой рукой и самым приближённым к нему.       И ей, кажется, он нравится.       Нравится его долговязая фигура, прямой нос, басистый голос, кедрово-землистый запах.       Нравится, как он одевается и как разговаривает, нравится его татуировка на предплечье, стрижка, уложенная всегда набок.       Ей нравится, как Люциус шутит в присутствии братьев, как делит с ними бутылку виски, как смешно танцует, как легко находит общий язык со всеми — и только с ней почему-то найти не может.       Она говорит о музыке, о том, как по ночам играет с Алисой, что-то неразборчиво напевая, о басовых риффах, о том, как совершенно внезапно и некстати ушёл их барабанщик, насовсем разругавшись с ними из-за пары пустяков.       Говорит о школе, об оценках, экзаменах, глупых одноклассниках и амбициях выбиться из стальных лап братьев, наконец поступив в заветную академию.       Только ему это неинтересно.       Он скорее предпочёл бы диалог о том, какая она красивая и как приятно ему было бы зажать её где-нибудь в переулке, да задрать юбку.       Ему интересна её талия, голые ключицы, длинные ноги.       Ему интересен её зад, её лицо, губы, грудь — и что угодно, но только не выносящие мозг монологи Наны.       В его машине не хватает воздуха.       Она просит его убрать руки, не трогать её, задыхается, плачет.       Он настойчив.       Пальцы ощупывают край чулка на ножке, оттягивает его в сторону, насильно раздвигает ноги.       Она пытается отбиться, кричит о чём-то банальном, молит, твердит, чтобы тот открыл двери машины — но ему всё равно.       Он — словно спокойный, большой, толстый удав, обвивающий тело девушки, жадно, больно кусая её за шею, оставляя грязные следы, пачкая бледное хрупкое тело.       Он явно не даёт ей никаких передышек, жадно трогая за всё, что только пожелает.       Нана запрокидывает голову, пытаясь сдержать крик, когда он входит в неё во всю длину, вжимая в салонное кресло, тыкая, словно провинившуюся собачонку, лицом в кожаную обивку, дабы не видеть потёкший макияж, горячие слёзы на размазанном лице.       Он крутит регулятор громкости, делая музыку погромче — чтобы не слышать душераздирающий плач, мольбы, обрывки слов.       Она просит прекратить, остановить то, что начал.       Но он уже не слышит.       И — услышал бы?       Нана ненавидит эту песню.       Она застревает на подкорке, больно прокручивая припев на репите, пока быстрые, резкие толчки рвут её изнутри.       Она чувствует, как по ногам тоненькой струйкой течёт алая кровь, она слышит металлический запах, солоноватый, который ни с чем не спутаешь.       Слышит запах пота, грязи, землистый кедровый аромат, от которого воротит.       Её тошнит.       От мерзких нашёптываний в шею, именуемых комплиментами.       Тошнит от того, как белый салон сзади окрашивается в багряный цвет, как испачкалась его рубашка, как грубо он держит её за руки, как изливается на отныне грязное, испачканное в крови и выделениях белое, красивое, ситцевое платье.       Он выбросил её из машины, словно мусор, оставляя на обочине, как забытую игрушку.       Или — в тот вечер она сама выбежала.       Но это она навряд ли вспомнит.       Она помнит лишь, как кровь шла не переставая, как она заляпала ею ладони, как впопыхах и в бреду дошла до палаццо Гонзаг, боясь идти к себе домой, потому что меньше всего в эту минуту она хотела бы видеть братьев.       Слёзы капают на атласную ткань испачканной пижамы Алисы.       Руками сжимает её края, заставляя трещать.       Она просит, просит отчаянно, неумолимо — точно так же, как просила его перестать.       Она молит о том, чтобы та не рассказывала никому, оставила всё между ними, как большой и грязный секрет, который никто и никогда не узнает.       Но Алиса не может.       Она смотрит на грязную копну рыжих волос, порванное и грязное платьишко, разорванные по швам чулки, на трясущиеся руки, на кровь под ногтями, на впалые, практически безумные глаза.       Она тысячи раз обещала себе этого не делать, но что она за зверь такой, чтобы молчать?       Имеет ли он право ходить среди людей, громко хохотать и стрелять глазами, проходя мимо девушек. Мимо неё?       Нана стоит позади всех, выглядывая в толпе фигуру, насильно опущенную на колени.       Он кричит, скулит, как она когда-то, и просит остановиться.       Он плачет — боже, он ревёт, словно маленькая девчонка, смотрит щенячьими глазами, моля о пощаде, пока старший брат ножом вырезает на лбу лучшего друга какую-то надпись.       Что-то, чего она не видит.