rebel waltz zero: the lost days

      За завешанными окнами льёт как из ведра — словно сами боги решили обрушить небесную кару на маленький городок у моря, навесив над Палермо угрюмые, свинцовые тучи и подарив знойному началу лета хоть чуточку прохлады и свежести. Тяжёлые капли стучат по железному водоотливу, ритмично набивая что-то, словно на азбуке Морзе.       — Ты не смотришь, — грубый и басоватый голос выдёргивает Алису из телефона, на который та отвлекалась, листая ленту новостей.       Очередные ужасы, убийства, военные преступления, скандалы знаменитостей — всяческий белый шум в ленте, заполонивший телефон Алисы, не даёт вылезти оттуда.       Всё, чтобы отвлечь себя от дурацких мыслей. Не смотреть битый час скучный и монотонный вестерн по кабельному, где паршиво играющие актёры решетят друг друга из бутафорских пистолетов, заливаясь противными возгласами и клишированными фразочками.       — Я смотрю вообще-то, — бурчит себе под нос Гонзага, поднимая взгляд на рыжую девчушку, и одной ногой подпинывает её, призывая поменьше брюзжать.       Их дружба — удивительный и странный феномен.       Алиса — любимая дочка, центр внимания, папина блёсточка. Дочь богатого учёного, известного и горячо любимого человека во всей Сицилии.       Ачиль Гонзага — частый гость на радио, добродушный меценат с колонок газет, взрывающий Италию очередным открытием. Всеобщий любимец. Негласный гений.       Всё-таки Нана — другая. Совсем другая. И это иногда бесит.       Нана — невыносимая зануда.       Она может минут десять, а то и больше, расхаживать по своей маленькой комнате, скрипеть паркетом, что-то неугомонно зудеть, пока Гонзага будет делать вид, что внимательно слушает. Слушает — и понимает каждое непонятно зажёванное слово на итальянском, каждое отрывистое и невнятное бормотание, сломанную интонацию, от которой скрипят уши. Румынский мат.       Дай только Нане слово — и та начнёт читать нотации, словно мама перед провинившимся ребёнком. Отчитывать так, как это делала бы Ливия Гонзага, если бы осталась в здравом уме после смерти Карла и не угодила чёрт знает куда.       Будто Алисе этого и не хватало. Будто ей и без этого сладко живётся.       Разве для этого она свинтила из дома пару месяцев назад, послав своего любимого папочку куда подальше?       — Отдай сюда!  — фыркает она, отнимая у подруги несчастный пульт, и минует просмотр унылого кино под недовольные возгласы румынки.       Стало быть, Нана месяц упрашивала посмотреть с ней этот несчастный вестерн, ходила, как надоедливый хвостик все последние две недели, и уговаривала, уговаривала, уговаривала.       Но кого это вообще когда-то волновало?       Алиса привыкла быть первой. Привыкла получать, что хочет. Этот пульт — не исключение.       Она не привыкла только к одному: к летящей ей в лицо подушке. За каждое колкое слово. За пинки под зад. За слабый подзатыльник, точно выверенный в шею, пока она беспристрастно щёлкает каналы на кабельном.       — Я тебя сейчас так же ударю, Петреску, — фыркает Алиса, наигранно потирая лицо.       Нана поджимает губы, растягивается в дурацкой ухмылке, смотрит на Алису так, будто та оказалась в центре города на улице в одних трусах. Играет в гляделки. Выедает зелёными глазами её хмурое лицо, шепотом протягивая:       — Ударишь?       Итальянка вздыхает, откидываясь на спинку кровати, возводит руками в знак капитуляции, расстроенно качает головой.       Она ударит. Ударит.       Но только не здесь и не сейчас.       Она обязательно приложит её хорошенько. Утянет за её дурацкие большие уши, за рыжие патлы, даст в нос, пролив праведную кровь.       За все оскорбления, за глупые шутки, за подрыв авторитета. Который, может, и не нужен был Алисе.       Она за всё с неё спросит. Главное — дожить ещё два года до выпускного, не поссорившись со своей единственной подругой. И поступить им двоим в ту самую академию, о которой в телевизоре на фоне рассказывают раз в пятнадцать минут в перерывах военных новостей.       Алиса надеется, что Нана всё-таки не променяет её на глупого Люциуса Сакрамони, который бегает за ней около месяца.