rebel waltz zero: the lost days

      Уайт поклялся себе раз и навсегда больше никогда не брать Джереми на вечеринки после того, как в Бостоне тот напился и разнёс стеклянный стол его новоиспечённого знакомого — сына известного букмекера, — на корню закрыв все связи в скачках родного города.       Уайт не берёт Джереми, потому что тот всегда ходит с кислой физиономией, ворчит, когда из колонок доносится очередное режущее его девственные уши техно или унылая вич-хаус музыка, валящая его с ног.       Джереми, бритоголовую истеричную обезьяну, хлебом не корми — дай только подраться с его друзьями или обозвать какую-нибудь особо милую для них девчонку.       На каждой встрече, уходя, вдогонку он слышал тихую просьбу о том, чтобы, возвращаясь на очередную попойку, он не вздумал брать младшего брата, ковыряющего в носу где-то на заднем плане и выкуривающего сигарету прямо в прихожей дорогущих апартаментов, а потом, пьяно ковыляя домой, Уайт молча выслушивал нотации младшего брата — какие же все его друзья придурки.       Уайт, положа руку на сердце, думал, что с облегчением вздохнёт, когда ответственность за брата легла на свору чумазых скинов, околачивающихся вокруг их загородного дома в Палермо и выжидающих Джереми на улице чуть ли не каждый божий день.       Он почти уже праздновал свободу, полгода проведя в окружении «недоумков и безыдейных наркоманов, лишённых мозгов и элементарного осознания диалога, когда с ними обсуждают что-то, кроме алкоголя и их богатых пап и мам»...       ...пока Джереми, внезапно, не стал волоком ходить за ним, упрашивая его взять на одну из вечеринок так ненавистной ему девушки Уайта — Алисы Гонзага.       Конечно, он не понял, что случилось с неугомонным парнем, ненавидящим всё его светское окружение. А итальянскую принцессу, с которой кусался каждый их совместный ужин, тем более — Джереми не переваривал её так, что старался игнорировать любое упоминание её имени, называя ту просто «Гонзага», коротко и ясно.       Зато он заметил, как комната Джереми потихоньку превращается в обитель рисунков одной и той же знакомой ему девушки, вывешенных на пробковую доску, словно на алтарь.       Заметил, как всё больше и чаще он расспрашивает его про лучшую подругу Алисы — ту рыжую девчушку, Нану Петреску, которая как-то после очередной гулянки зашла к Уайту попросить стакан воды, смочить уставшее горло после их рок-концерта, устроенного в баре на аудиторию из трёх пьяных человек за барной стойкой.       Ему вмиг всё стало ясно, когда край глаза зацепил невесть сколько открытых вкладок с порно на его компьютере, в которых красовались одни рыжие девицы.       Боже, Джереми.       Уайт полагал, что это мнимый интерес пубертатных фантазий, питающих девственный мозг младшего брата.       Надеялся, что с окончанием зимних каникул и отъездом в Бостон он наконец-то выкинет эту несчастную узколобую ведьму из головы, займётся учёбой и вернётся в проповедование своей анархической идеологии и философии тленного существования за столом в обед, заставляя отца каждый раз давиться от своих высказываний о жизни.       Но, конечно, чуда не случилось, и Джереми весь семестр до лета нещадно жужжал и насиловал уши Уайту с расспросами о девушке, иногда задавая излишне деликатные и не очень уместные вопросы.       Всё-таки пару лет назад парню стоило провести лекцию о том, как вести себя с девушками, если бы Джереми, конечно, умел слушать, а Уайт не был бы так уверен, что его младший брат латентный гей.       Он тяжело вздыхает, сминает край чёрного вязаного кардигана, неспешно и пьяно шаркая в сторону своего дома по ночным улицам портового города, и шмыгает носом.       Как же от этой шмотки за километр разит её едкими духами, выедающими слизистую напрочь своим приторным, слащавым запахом ванили и белых цветов, перемешанным с пралине.       Этот запах ходит за ней шлейфом везде, и его уже изрядно тошнит — не то от запаха, не то от неё.       Он слышит о ней сотни раз в задурманенных речах брата, в рассказах от Алисы, видит её каждый божий день в её компании и сходит с ума оттого, что она, возможно, больше, чем другие, догадывается о том, куда он смывается раньше всех на вечерах, как сегодня.       Он зовёт её близкой подругой, крепко обнимает при встрече, дарит подарки и часто изливает ей душу — о глуповатом, идеально вылизанном отце, которого волнуют лишь цифры на счетах его военных кампаний, о матери, по которой так скучает, о скачках на лошадях, слёзно прося её о том, чтобы Сорин выбил Бидвеллу слот на участие в Августе.       Уайт всегда внимательно слушает её, глупо смеётся с её совместных с Алисой выходок, игриво щипает за плечо, когда та вновь начинает заигрываться и лезть куда её не просят.       Он ненавидит Нану, ненавидит её рыжие волосы, зелёные глаза и глупое выражение лица.       Ненавидит её и мечтает, чтобы какой-нибудь её очередной, как бы его ни звали, ухажёр вылез из земли и закончил начатое, отомстив ей, утащив в могильную грязь вместе с ним.       Но, наверное, Джереми он любит сильнее, чем ему хотелось бы, и ласково надеется, что румынка успеет забрать свою вещицу, нагло украденную им же до обеда, пока Джереми не обнаружил её раньше и в экстазе не залил кашемировый кардиган своей спермой.       Он шерудит в карманах брюк, нащупывая заветный зиплок с разноцветными таблетками, чувствуя, как по телу пошли мурашки от одного только вида идеально круглой пилюли.       Прошлой средой он забегал к своему любимому дилеру, обменялся парочкой слов, поговорил о погоде и, отстегнув половину своих карманных денег на ежемесячные траты, в которых Элайджа и так его изрядно ограничил, купил себе огромный пакет весёлых таблеток, надеясь, что этого хватит до конца лета, ну, или следующей вечеринки без Алисы и её надоедливой подружки.       — Ох, блядь, — рывком переступая через половину ступенек, рычит Уайт, выкидывая куда-то несчастный кардиган, закрывая уши от противной громкой музыки.       Он давно смирился с музыкальными предпочтениями брата, изо дня в день слыша из его комнаты играющий ска-панк с гнусавым вокалом, скандирующим что-то о злой, давящей системе, и туповатыми трубами, под которые Джереми вприпрыжку носится по комнате, подпевая так, что уши вянут и сворачиваются в трубочку.       Ему непременно хочется, чтобы брат повзрослел.       — Джер, потише, — бубнит он и дёргает за ручку двери в его комнату.       В кромешную тьму проникает капелька света от лампочки в коридоре, освещая юношеское тело, мирно лежащее на мягком ковре среди серебряных блистеров таблеток, раскиданных по полу вокруг его головы словно нимб, пока кончики его пальцев побелели, словно придурок изляпался где-то в побелке, а ноги предательски потряхивает — будто тело ещё не поняло, что такого натворил Джереми.       Он держит его голову на коленях, крепко сжимая волосы, утягивая его назад, больно отвешивая звонкие пощёчины одну за одной, на которые он не реагирует, смотря на него своими бледными серо-голубыми глазами.       Прямо как у мамы.       — Джерри, блядь, глупый, глупый Джерри, — вторит он, трясущимися пальцами раскрывая ему глотку и пытаясь дотронуться до увулы.       Уайт плачет, ревёт как маленький ребёнок под эмбиент незамысловатой песни, растирая свои горячие слёзы по лицу парня, продолжая попытки вызвать рвоту у брата немеющими руками, пока его не прошибает волной.       Такой, что он не уверен, поёт ли он в полголоса или слёзно просит Джереми дышать, щекоча нёбный язычок.       Такой, что хочется звать маму, голос, в голове нашёптывающий ему колыбельные, тихо хохоча и вторя ему что-то на ушко, пока брат с булькающим звуком изливает кислую массу желудочного сока, еды и таблеток на мягкий белоснежный ковёр под ними.       Мир, кажется, схлопывается надвое, а в ушах звенит, звенит, отдавая в виски так, что Уайт не слышит ничего — а уж тем более не слышит более тихие всхлипы Джереми, катающегося на полу, потирая своё засаленное лицо.       Он бросает брата на пол, зарывается руками в липкую массу, размазывает её кусочки меж пальцев, в поисках хоть одной уцелевшей таблетки.       — Нана зайдёт за кардиганом завтра после полудня, — ложится рядом Уайт и смотрит в потолок, незаметно вытирая слюни брата об его футболку.       — Зачем?.. — тихо хрипит Джереми, прокашливаясь от кислого послевкусия во рту.       Уайт улыбается во все тридцать два унитазно-белоснежных зуба, будто он президент, которого фотографируют на выходе из трапа самолёта, а с ним под ручку идёт его красавица жена, и он должен обязательно махать журналистам.       Будто он — отец на собрании акционеров, с которыми только что заключил контракт на финансирование и поставку оружия для его кампании.       Словно он — мама на семейной фотографии, держащая его маленького на руках.       Он улыбается, но сам не понимает чему.       Наверное, потому что Джереми жив.       Наверное, потому что нащупал парочку таблеток в рвоте.       Наверное, всему.       Наверное, себе. Или ему. Или стенам.       Или тому, как красиво они отражаются в зеркале, стоящем в коридоре напротив выхода.       Он улыбается, тянет слова, смакуя их, словно самый вкусный десерт:       — Не включай больше эту дрянь, слушать же невозможно, Джерри.