white allen richmond I
18 августа 2025 г., 15:07
Уайт обожает лошадей: он без ума от их грации, скорости, от их шерсти, пахнущей чем-то по-особенному тёплым и животным, смешавшимся запахом сена и терпкой кожи.
Он ходит в конюшню каждую среду, чистит своей лошадке копытца, нашёптывает ей что-то, подкармливает её свёклой, нежно гладит, когда она неспешным шагом обходит леваду по периметру.
Уайт крепко держит поводья, рассекая зелёное поле птицемлечников, пришпоривает лошадь, ускоряясь сильнее — так, что потоки воздуха бьют в лицо, так, что глаза подкашиваются, а веки закрываются. Холодный, бодрящий ветер обдувает его с ног до головы, ерошит тёмные, отросшие до затылка волосы, щекочет шею так, что поджилки трясутся, а внутри разливается такое чувство, которым всецело одиннадцатилетний ребёнок называл бы «свободой».
Впервые на ипподром маленького трёхлетнего мальчишку отвела его мать — самый светлый человек на всём белом свете, освещающий своей красотой и нежностью, казалось, не только стены дома Ричмондов, но ещё и весь мир вместе взятый.
Он до сих пор досконально помнит очертания её тонкого лица, курносого носа, мягкой улыбки. Помнит её нежные руки, терпеливо гладящие его по голове и вмиг успокаивающие все истерики и слёзы.
Сколько он ни разглядывает мамину старую фотографию на столешнице в прихожей их квартиры — всё равно ловит себя на мысли, что не забудет ни одну черту её лица, которое навечно отпечаталось у него в подсознании и передалось его несносному младшему брату.
Маленький Джереми — поистине удивительный феномен.
Если он затих — жди беды.
Если он кричит что-то громкое и невнятное — тоже жди беды.
А если слышишь странное шипение в ванной — значит, малолетний придурок ради эксперимента смыл в унитаз груду песка, валяющегося за домом в песочнице.
Джер, как ласково кличет его брат, — маленькое торнадо, несносный восьмилетний сорванец, громящий его старые игрушки и рушащий всё на своём пути.
Уайт безумно хохочет, держась за живот, когда тот, сверкая своими смешными заячьими зубами, демонстрирует «прыжок веры» со шкафа, глухо ударяясь об спинку кровати, а затем, стараясь не ковылять, возвращается на исходную — будто всё так и было задумано.
Он радуется, когда проходит мимо младших классов и брат уверенно тыкает в него пальцем, громко присвистывая, так, что он не может не помахать ему в ответ.
Он не может смотреть, как отец подолгу отчитывает его, как, приходя в комнату, брат ложится калачиком, поскуливая о несправедливости жизни второклассника, и тихо плачет, отпинывая старшего от себя подальше.
Элайджа держит Уайта за плечи, рассказывая, какую очередную глупость вытворил Джереми.
Он винит его в разбитой вазе, выбитом окне и плохих оценках.
Винит за грязный язык и облитую из ведра учительницу по грамматике.
Винит за беспорядок и разлад в доме, за мёртвую маму.
Да, Элайджа зачастил. Он всё чаще сажает Уайта к себе в кресло «как взрослого» и, конечно же, начинает этот диалог.
Джереми очень похож на маму, а возможно — даже её копия.
У него такая же, пусть и слегка кривая, гримаса, нос кнопочкой, острый подбородок.
Он так же наивно и по-доброму смотрит на брата, моргая голубыми глазами.
Уайт не винит его.
Да и к тому же — кого же тут винить, если Уайт не может забыть её тонкие скулы, очерченные ключицы, сдавленную в верёвке шею, свисающую вниз, как боксёрская груша посреди гостиной, — пока в манеже рядом мирно игрался шестимесячный малыш, едва научившийся ползать на прошлой неделе?
