rebel waltz zero: the lost days

      — Прости меня, — слышит маленькая девочка и удивлённо моргает своими большими голубыми глазками.       Брат совершенно не похож на человека последние полгода: он слишком много пьёт, часто не приходит домой, а руки для двадцатипятилетнего парня у него подозрительно мозолистые и взрослые.       Стало быть, Софи с детства, глядя на Константена, поняла для себя: после двадцати двух наступает глубокая старость — организм начинает ускоренно портиться, кожа становится дряблой, уставшей, а ноги уже совсем не держат твоё бренное тело.       Бабуля, конечно, смеётся, говорит только то, что её брат — особый случай, хоть и единственный в нём намёк на выступающее старение — это маленькая белёсая прядка на вечно залакированной голове.       Она молчит, пока пальцы брата сжимают подол льняного платья, жадно наминая его, утягивая вниз, заливая красивую расписную ткань с вышитыми узорами своими горячими слезами.       Софи гладит его грязную голову, аккуратно вытирает солёную жидкость с опухших щёк, смотрит в его глубокие, почти ангельские голубые глаза.       Девочка видела много мужчин — по телевизору, вживую, пока бабушка таскала её на очередные собрания французской знати, — но не было никого красивее, чем Константен.       Она смотрела кучу фильмов, мультиков, сериалов по телевизору, где сильные и красивые рыцари всегда побеждали, выходили с принцессой или принцем на руках из горящей пещеры монстра или громко взрывали вражескую базу, прихватив с собой лишь красную бандану на лице.       Её герой — вечно усталый, поддатый мужчина, за километр разящий ацетоном от перегара и едва стоящий на ногах, приходящий не то в ссадинах и фингалах, не то полураздетый, едва вползающий в дверной проём гостиной.       Он всегда просит прощения, целует в лоб маленькую сестру — отчего та морщится, надышавшись его вонючим до одури тяжёлым одеколоном, перемешанным с сигаретным дымом и кислым, терпким запахом виски.       Софи не злится. Нет, нисколько.       Она подолгу сидит у окна по ночам, игнорируя любой запрет бабушки, и смотрит на ночную Сену — как в ней неспешно проплывают один за другим металлические посудины, на которых уединяются парочки, как на набережной устраиваются поудобнее шумные компашки друзей, заливающие алкоголем мимо проплывающие суда и освистывающие мимо проходящих дам.       Конечно, она ожидает увидеть маленький, едва различимый из окна силуэт — под утро неспешно заходящий внутрь их кондоминиума, подолгу стоящий под окнами и курящий чёрт знает какую по счёту за долгий день сигарету.       Она терпеливо ждёт, поджимая под себя кусочек пледа, пока он препирается с бабулей в гостиной, громко и безуспешно ругаясь с ней по любому из тысячи возможных поводов.       Ждёт его, кажется, вечность и клянётся себе, что прождёт столько же, чтобы хоть на этот раз увидеть его улыбающимся и хорошо одетым.       Она будет выслушивать тысячи извинений и миллион оправданий пьяного брата, в очередной раз забывшего сделать то, что и так давно обещал: посмотреть несчастный фильм, сводить её в зоопарк или просто пройтись до Лувра — взглянуть на картины, о которых она грезила все два года, пока её не потащила туда бабушка.       Софи молча кивает, пока он стоит в который раз на коленях и плачет как ребёнок, извиняясь, будто сам не зная — за что.       Хотя она давно простила, предпочитая просто молчать.       Молчать, даже если в голове царит беспорядок и всё сбивается в кашу.       Молчать, даже если мысли становятся всё громче и громче.       Она выбрала молчать.