rebel waltz zero: the lost days

      Восточная граница Аль-Махиристана мало чем отличалась от того, где вырос Майкл, разве что тут чаще встречаются бурьяны колючих кустов, а в нагорье мирно пасутся дикие козы, жующие серые прутья.       Он стягивает с себя ярко-красную арафатку, тяжело вздыхает, вытряхивает свои сапоги от противного песка, попавшего ему чуть ли не в трусы.       Чёртов мелкий песок, чёртов проклятый песчаный буран, поднимающийся здесь каждые два часа и создающий нулевую видимость в оптическом прицеле.       Оказавшись в Америке, парень первым делом пустился во все тяжкие: прибился к хиппи, обколесил на старом добром фольксвагене-транспортере половину страны, попутно чиня это изобретение столетней давности, скандировал антивоенные лозунги и пробовал, конечно, всевозможные прелести жизни в виде травки и разноцветных марок, прокапанных невесть чем.       Он даже закрутил роман с такой же, как и он сам, правда, навряд ли вспомнит её имя.       Только то, что от неё всегда приятно пахло морем.       То, как красиво обрамляли её волосы подушку в мотеле, когда, изрядно напившись, они слушали на колонке какую-то старую дрянь.       Майкл стал думать, что влюбился по-настоящему, что хочет окольцевать её и всю жизнь провести с ней в Техасе, жить жизнью настоящего мужчины — выстроить собственный дом и посадить себе дерево, а может, даже вырастить сына.       Правда, судьба всё решила за него, выкинув ему на обочину среди пустыни Нью-Мексико умирающего мальчика, которого месяц Майкл выхаживал с ложечки, когда тот на фоне общего истощения схватил ещё и грипп, бушевавший каждый квартал.       И хотя все недуги Джесси в одночасье решили бы наномашины — Майкл наотрез отказался ставить ему уколы этой дряни, да и паренёк забился в истерике, словно ребёнок, стоило лишь мельком упомянуть иголки и шприцы в диалоге.       Около двух месяцев они околачивались в трейлерном парке, деля ночлег с товарищами Майкла, и каждый вечер засыпали на прожжённом сигаретами матрасе.       Иронично, как двадцатитрёхлетний оболтус решил, что укол наномашин для пацана будет губительнее табака.       Сверни бы стрелочка морального компаса у него не туда — и они бы до конца жизни просуществовали вот так: питаясь дешёвой едой из забегаловок и ночуя невесть где.       Конечно, надо было что-то менять.       Адкинс пришёл к тому, что он и правда хорошо стрелял — в детстве шмалял из рогатки по сгоревшим неоновым вывескам в родном поселении, а окрепнув, и вовсе стал любимым стрелком для банды Морриган, как раз околачивавшейся в тех кругах.       Не то чтобы ему нравилось это дело, просто он был и правда в этом хорош: сумел даже пройти вступительные испытания в армию (будто с наномашинами для них требовалась особая подготовка) и реализовать себя в этом деле настолько, что его можно было назвать профессионалом.       А профессионалы всегда нужны — особенно в таком щепетильном деле.       Мужчина справа стягивает с себя тёмно-синюю балаклаву, протягивает ему подожжённую сигарету и глухо бьётся головой об колонну, откидывая подальше свой планшет, словно бешеный, злой пёс.       — Твою же мать. Не тот сектор вывели. У них одни дети, Майкл. Дети да женщины, ни одного, сука, моджахеда.       Майкл щурится, смотря на него, затягивается едким дымом и сжимает челюстями сигарету покрепче.       Он молчит, лишь смотрит в оптический прицел, как через стёклышко с рисочками его отряд «Браво» выводит беспокойных женщин, прикрывающих лица, детей, стариков, мирно выходящих из полуразваливалившихся хибар, не зная, что им уготовлено.       — Элайджа Ричмонд, сукин ты сын… — шепчет он, не в силах опустить винтовку.       Тонкие пальцы аккуратно вытаскивают сигарету изо рта, осторожно стряхивают пепел, вкладывают себе в губы.       Он предупреждал, что так будет, он знал, что это произойдёт.       И ничего ему не сказал.       Мужчина рядом трёт свои уставшие глаза. Он старше на шесть, а то и восемь долбанных лет и сейчас излишне зарос, но ни на секунду не потерял свой фарс, своё странное очарование, которое Майкл заприметил при их первой встрече.       Он особо не распространялся о своей жизни, а Адкинс никогда и не заикался с вопросами о том, как он, единственный с младенцем на руках, улизнул из кровавой бойни в их семейном Шато, новость о которой гремела даже по давно умершей Австралии, когда ЭмДжей был совсем малышом.       Майкл знает, что француз не такой, как эта свора головорезов, жаждущих людской крови и денег.       Он расчётливее, молчаливее, холоднее и непривычнее.       Он пахнет дорогим парфюмом вперемешку со спиртным, и каждый вторник утром бреет лицо — и всегда режется слева, под челюстью.       Константен, хитрый ты лис…       — Знаешь, ты такой молодой. Не надо было тебе вообще сюда лезть, — говорит он, выдыхая дым в небо.       Майкл даже не слушает.       Он выслушивал это сотни раз.       По утрам, за завтраком, обосновавшись в просторной квартире французской семейки, доставшейся в наследство от покойных родителей, пока Джесси доводил до слёз младшую сестру Гийяра, а мужчины мирно пили кофе, почесывая сонные морды.       Он слышал это в тренировочных полигонах, на полях боя, в казарме и в кабинете у их босса — и всё всегда было одним и тем же, смысл его слов никогда не менялся.       — Я что-нибудь придумаю, — шепчет он в мыльный прицел, снимая с себя петличку, и смотрит, как солдаты выстраивают людей в шеренгу, словно кукол.       — Мы вместе, — слабо улыбается Константен, закрывая свои глаза.       Майкл слышит крик, чувствует, как на каменном плато в километре от них пахнет железом и порохом, как горячий ветер обдувает барханы песка, разнося детский плач и женский крик по всей округе, а напалм выжигает дома.       Ему хочется верить, что это всё ради Джесси,        не       ради       себя.