felix van der linde II.I
18 августа 2025 г., 15:07
В семье ван дер Линде произошёл переворот: родители с головой ударились в воспитание младшей дочери, как когда-то с Феликсом, и оставили бунтующего подростка без внимания — словно забытое привидение или книгу на пыльной полке. Но тот особо не печалился — вся эта рокировка, смена ролей, всё это шло лишь на руку.
И Феликс ни с кем не считается, предпочитая не ставить в известность семейство, прежде чем улизнуть в открытое окно и пойти на вечеринку, как-то особо глупо разодевшись.
В Вене сегодня необычно холодно. Снега нет, но морозная стужа прожигает до костей. Странное выдалось Рождество, которое Феликс справляет без своей семьи уже второй или третий год.
Толпа до клуба простирается аж до конца улицы — малолетние зеваки тянутся сюда в праздник, толпятся, громко шумят, летят, как пробки из шампанского, обратно на мороз, стоит им только нахамить вышибале или не пройти фейс-контроль.
У ван дер Линде всё на мази: он излишне уверен в себе и своих силах, и все его решения оправданы — ведь вчера всю ночь он просидел, ломая голову и потея над тем, как сделать себе поддельный паспорт.
Ван дер Линде — и не ван дер Линде вовсе.
Для своего окружения, для многочисленных знакомых и друзей он кто угодно, но не сын великолепного учёного.
Его отец — орнитолог, военный врач, фотограф, бывший бальный танцор.
Его папа ловил рыбу голыми руками, катался на собаках хаски, прекрасно пел, играл на скрипке, вкусно готовил, отменно шутил и умел варить самогон.
Его папу звали Эрен, Йозеф, Мартин, Михаэль, Армин — но никак не Виктор.
— Феликс Штайнер? — вертит в руках электронную проекцию вышибала, рассматривая, пока паренёк утвердительно кивает.
— Да, — оглядывается тот, шмыгая носом, и смотрит на огромного, шестифутового мужчину, так и норовящего засунуть парня в рот и пережевать, словно тот его обычный обед.
— Проходи, говнюк, — сдаётся он, смахивая голограмму в сторону, и пропускает парня внутрь.
Ночной клуб работает беспрерывно с 90-х годов и перетерпел немало изменений за свою долгую жизнь, оставив в себе лишь одно — неизменную приверженность к панк-рок-музыке.
Во времена гламурных нулевых, попсовых десятых, неказистых и позорных двадцатых, непонятных сороковых — они оставались одной единственной отдушиной. Обителью неформалов и проходных групп, стремящихся показать свои творения миру.
Феликсу, честно говоря, не нравится это подобие музыки: его не привлекают шумные перебои, едва уловимый бас, выкрики и выходки на сцене. Его раздражает немелодичность, это дилетантство, напускное самодовольство и наигранная крутость.
Он резко поднимает голову, отрываясь от раковины в туалете, и зажимает ноздри, пока его приятель хохочет, держит его за плечи. Всю слизистую неприятно щиплет: от носа до глотки, и он сжимает её в попытке унять секундную боль, которая через мгновение утихнет под взрывом эйфории.
Так хорошо, кажется, ему не было никогда.
Музыка становится приятной, не такой рваной и дёрганой, а ноги будто норовят пуститься в пляс. Он щиплет себя за немеющее лицо, смотрит в огромные, как у кота, зрачки, глупо лыбится, а тело всё чешется и чешется — но ему насрать. Как насрать на то, что сердце сейчас выпрыгнет из груди, а зубы предательски стучат.
Горячий язык норовит исследовать его ротовую полость получше, пока Феликс раздвигает ноги, усаживаясь на барную стойку поудобней. Ему не нравится этот парень — не нравится, как он пахнет и во что одет, — но его почему-то к нему тянет и тянет так, словно знает его всю свою жизнь, словно влюблён с детства, словно без него погибнет подобно лебедю.
— Я, кажется, люблю тебя, — шепчет он, трогая спутанные волосы размытого силуэта, тонкими пальцами зарывается в них, тянет тёмные патлы на себя, ластясь об его размытое лицо, словно кот.
— А мне кажется, ты перебрал, — смеётся тот, щёлкая парня по носу. — Не прекратишь баловаться этой дрянью — и закончишь плохо.
— Не закончу, — бурчит Феликс, утягивая его на себя и чуть ли не раскладываясь на барной стойке.
Под кокаином он и не такое вытворял.
