rebel waltz zero: the lost days

      Феликс дрожит, как осиновый лист, когда его силой заталкивают в кабинет начальника полиции, и больно ударяется об угол стола, роняя рамку с фотографией и разбивая её вдребезги.       Феликс попался с поличным — его схватили прямо в туалете его любимого клуба со свёртком в носу и глазами размером в шиллинг.       Схватили, пока все остальные дружки-наркоманы разбежались в панике, не давая ему и возможности, чтобы улизнуть — да и куда ему, в таком-то состоянии?       В этом быстротечном мире менялось всё: с удивительной скоростью выходили новые технологии, телефоны сменяли предыдущие ежеквартально — чего уж говорить о наномашинах, позволяющих зарастить любую рану, излечить любой недуг, сделать из тебя супергероя.       Не менялось только одно: быстрые, медленные, тяжёлые — наркотики всегда оставались неизменны.       Да, выходили новые, быстро сменяющие друг друга синтетические соединения, но большинство всегда шло по протоптанной дорожке, боясь экспериментов с веществами.       Кроме Феликса.       Офицер суров. Он шипит, отвешивая парню хлёсткую пощёчину, заставляет пятиться назад, вжаться в тумбочку, ногтями впиться в дубовое покрытие.       — Я знаю, кто ты, ван дер Линде, — хрипит он, держит свои толстые руки у него на горле и сжимает. Он повторяет это, словно мантру, в голове у мальчонки, — я знаю твоего отца, малыш. Я знаю, кто твой папа.       — Знаешь? — хмурится он, закрывая тяжёлые глаза, медленно, словно кот, моргая, разглядывая небрежную щетину и усталые глаза шерифа.       Рука путается в волосах, наматывая грязные патлы на кулак, утягивает парня вниз. Феликс давно забил на то, как он выглядит.       Он воет, громко встретившись коленями о паркет, жмурится, больно закусывает губу, смотрит искоса на мужчину, поднимающего треснувшую рамку с пола и протирающего фотографию рыжеволосой женщины от осколков стекла.       Половицы скрипят под стулом неуверенного офицера, оттягивающего отворот своей рубашки, ёрзающего, словно в горячке, держащего в руках — словно за хвостики — волосы мальчика.       Недолго он казался строгим, властным и безжалостным, недолго держал фасад «плохого копа», поплывши, как мороженое на солнце, после своего же приказа.       — Хороший мальчик, — шипит тот, толкаясь бёдрами в рот парня глубже, с каждой фрикцией всё больнее и больнее придавливая его к основанию своего члена.       Феликса тошнит, и он не знает от чего: от себя или от того, что он давится членом начальника полиции Вены, размазывая свою липкую и горькую слюну, что-то бессвязно мыча, словно безуспешно прося перестать.       Он ощущает солоноватый вкус, противный, невыветриваемый запах мускуса, смазки мужчины — размазанный по всему его лицу, словно грязное и противное клеймо.       Он бьёт его по лицу, говорит, что он — грязь этого мира, что он шлюха, папенькин сынок, ублюдок, жалкая вошь — и сейчас Феликс верит.       Он поверит в любую гадость, в любой плевок на своё лицо, в любой грубый жест, в заломанные руки и вырванные пряди волос.       Он хочет, чтобы всё закончилось. Он хочет выйти отсюда, как если бы этого не было. Он хочет забыть. Хочет курить. Хочет дозы. Или разреветься на руках у мамы, словно ему снова пять, и его любят. Словно он порезал палец, а она дует на жгущую от антисептика ранку, аккуратно накладывает пластырь и гладит по светлой голове.       Член толкается глубже в горло, задевая язычок, перед тем как излиться горячей спермой ему в глотку, заливая стенки и перемешиваясь с желудочным соком, который он удачно выблёвывает под ноги мужчине, который рассматривает это, словно Феликс родил новую жизнь.       — Выметайся! — кричит он, пинком вышвыривая его, как какую-то дворняжку.