alice gonzaga II.II
18 августа 2025 г., 15:07
Танцы — это здорово, особенно когда тут так громко и звонко крутят старое итальянское диско, лейтмотив которого до боли прост: свобода, любовь, полигамия, ломаные исковерканные слова на английском, от которых у Алисы уши сворачиваются в трубочку, и звонкий синтезатор.
Помнится, последний раз такое она слышала на вилле друга отца в Пьяцца-Армерине, где больше всего ей запомнилась его жена — красивая, пышногрудая кудрявая блондинка вдвое моложе его, заботливо обхаживающая Алису, называя её каким-то глупым уменьшительно-ласкательным прозвищем.
Звон бокалов, забавный и довольно симпатичный парень с ужасной и дурацкой улыбкой покупает ей третий напиток за сегодняшний вечер, говорит комплименты со слащаво-приторным бостонским акцентом.
Он хорош, она бы сказала — это первый парень, которому не хочется затолкать что-то в глотку и надавать по самодовольной роже, хотя рожа у него еще какая самодовольная.
Он гладит свои прилизанные волосы, рассказывает что-то едва внятное, периодически слегка заикаясь о том, как ему сегодня повезло наткнуться на такую статную и красивую итальянскую принцессу.
Единственное, что не вызывает радости, — это понурое лицо подруги, Наны, которая стоит поодаль, словно часовой или телохранитель, и пьет минеральную воду, облокотившись о барную стойку.
Она тяжело сжимает стакан с водой, внимательно с головы до ног смотрит на парня, будто норовя затолкать его в своё змеиное жерло и переварить его целиком.
— Мне он не нравится, — бурчит Нана, когда парень отходит за очередным негрони для себя и космополитаном для Гонзаги, так и не удосужившись спросить, чего хочет румынка.
— Тебе все не нравятся, — задорно толкает её в плечо Алиса в попытке стереть унылую гримасу с лица подруги.
В ответ Нана слабо улыбается, чешет слегка грязно-желтое запястье, смиренно смотрит на шатающуюся подругу, от которой разит алкоголем так, будто она не шестнадцатилетка, с горем пополам прошедшая фейс-контроль, а старый, беззубый Буффало Билл, в одночасье выпивший в салуне столько ядерного пойла, сколько там вообще было.
Выглядит она все еще неважно, так до конца и не оправившись от того вечера.
Нана не разговаривает об этом с ней — молчит как рыба, не проронив ни слова ни о Люциусе, ни о том, как, упав Алисе в ноги, отчаянно ревела.
Может, вытащить её в клуб спустя неделю, как её бывший парень бесследно пропал (и, возможно, не без помощи её старших братьев), — это не такая уж и хорошая идея?
Алиса не знает, да и в целом — она сейчас слишком пьяна, чтобы полноценно размышлять о том, правильный ли это поступок, а уж тем более чтобы думать, как и куда закопали несчастного подонка, лишившего бедную девочку невинности.
Ноги тянутся на танцпол, изрядно подкашиваясь под весом выпитого алкоголя и до жути неудобных каблуков, предательски скользящих по липкому полу, так и норовят упасть плашмя и разбить коленки в кровь.
Благо рука новоиспеченного знакомого — Бидвелла, как он представился ранее между двумя глотками негрони — аккуратно, но крепко держит её за талию, нерасторопно вырисовывая круги на пояснице, минуя потенциальное падение.
— Ты очень кра-си-вая, знаешь?! — по слогам разделяет он на ухо, в попытке перекрикивать музыку.
Алиса улыбается, отрицательно мотает головой, будто ожидая услышать что-то другое, нежели очередной дурацкий комплимент, улетевший в копилку глупостей за этот вечер, счёт которым был потерян уже через десять минут диалога с бостонцем.
— Знаю, что не врешь, — говорит она, запрокидывая голову. — Всем девушкам так говоришь, да?
— Подруге же твоей не сказал, — улыбается он, аккуратно скользя по спине девушки, поправляя съехавшую лямку платья. Даже будучи в стельку пьяным сохраняет своё джентльменство и обаяние.
Гонзага фыркает, хочется засмеяться в лицо от напускной банальности, ведь чего не сделаешь, чтобы затащить девушку в постель?
Это, конечно, так глупо, банально и… на удивление, приятно.
И приятно настолько, что Алиса заливается румянцем, бегло прячет глаза, стараясь не смотреть в его карие, будто до боли знакомые.
Лучшим решением за вечер было безрассудно сбежать, стащить ключи у уборщика этого маленького клуба и выбраться на его крышу, с которой открывался хороший обзор на местность Палермо, где ночью было по-особенному завораживающе.
Здесь видно каждую узко вымощенную улочку, слабо освященную неоновыми вывесками тратторий, тонущих в полумраке.
Здесь виден каждый фасад облупленных старых зданий, из каждого горит свет в окнах, ругаются и разговаривают люди.
Здесь пахнет морем, которое виднеется за две мили отсюда, омывающее белоснежные пески скучающих пляжей, бризом нашептывая свою песню.
— Мне очень нравится здесь, — шепчет он, прижимаясь поближе к девушке, облокачивается вниз, смотрит, как маленькие человечки бродят туда-сюда, расхаживая рядом с клубом. Как ругаются, как разнимают двух петухов, не поделивших что-то в здании, как веселые компании поддатых девушек прощаются, разъезжаясь на такси.
— "Здесь" в Палермо или "здесь" на крыше? — бурчит пьяная девчонка, даже не ожидая ответа "с тобой".
Он тянет свои губы навстречу её, мягко соприкасаясь с теплой кожей, практически невесомо, оставляя горькое послевкусие от себя.
Зарывается в её волосах, перебирает пряди волос, растирая меж пальцев.
От него пахнет анисом от негрони, кофейно-сливочными духами, лаком для волос и чем-то ванильным.
Она поддается, забывая обо всем: о Палермо, о папе, о Нане, Люциусе, Карле, о том, что она — маленькая шестнадцатилетняя девчушка, а он — первый встречный парень, насыпавший у её ног пару комплиментов.
Наверное, сейчас это неважно.
Солнечные лучики проникают сквозь не до конца занавешенное окно, бегло играя на лице сонной девушки, дразня заспанные и тяжелые от сна и похмелья глаза.
Алиса трет веки, натягивает на себя кусок пледа, отчаянно пытается закрыться от злосчастного солнца и от стучащей боли в висках, от пересохшего горла, от пяти часов сна и вообще от всего мира, вертясь на кожаном диване словно сыр в масле.
Её сильно тошнит, будто она оказалась посреди моря в жуткую качку, а желудок скручивается в узел от вчерашнего количества алкоголя, влитого ей внутрь. Гонзага всегда кичилась тем, что умеет пить, но вчера, видимо, весь несчастный юношеский организм подвел её напрочь.
— Это еще кто?.. — звонкий мальчишеский голос заставляет открыть глаза, подскочив с дивана, словно её окатили ведром холодной воды, которую хотелось бы сейчас залпом влить в себя, победив сушняк в горле.
Посреди просторной гостиной, помимо огромного залитого эпоксидной смолой прозрачного стола и облицованного бежевыми кирпичиками фасада камина, стоят два парня.
Такие несуразные, нелепо выряженные в огромные, явно им не по размеру бомберы и грязные поношенные берцы, стоящие ровно на белоснежно-пушистом ковре, заставляя Алису внутренне поежиться от такого зрелища.
Только не от прискорбного акта вандализма, а скорее от того, как выглядят эти два клоуна.
Стоят такие в оцепенении с двумя бутылками пива, неаккуратно и наспех подстриженные машинкой, по уши грязные в мазуте и смотрят глазами в итальянскую лиру, будто увидели привидение.
Парень поменьше щурится, потирает свой курносый нос от следов грязи, шмыгая и разглядывая недовольную, немного опухшую ото сна гримасу девушки.
— Джереми», — подталкивает того знакомый, будто чего-то испугавшись, — а ты в курсе, что твой брат притащил домой дочь Ачиля Гонзаги?
В ответ он лишь смотрит на неё, переводит взгляд на друга, затем снова на неё, на растрепанные волосы, сбившиеся в огромный комок, на опухшие щеки и глаза, будто не понимая услышанного.
Будто ему совершенно не интересно, что и кого притащил в дом старший брат.
— Да похуй, — вздыхает Джереми, вытаскивая зубами из пачки очередную сигарету, вставая в глупейшую позу на свете и глядя своими бирюзовыми глазами прямо на неё, — всё равно очередная поблядушка Уайта.
Уайт, значит.
