Голос разума

Утром слуга передал Дикону приглашение от эра посетить его кабинет после завтрака. Грядущая встреча одновременно пугала и вызывала чувство предвкушения. Хотя в последнем признаваться не хотелось даже самому себе. Накануне вечером Ричард, не сдержавшись, высказал Первому маршалу всё, что думает о его нечестной игре в особняке у Капуль-Гизайлей. Сейчас он осознал, что в основном в нём говорило вино, будь он трезвым, вряд ли осмелился на такую дерзость. Тогда же слова казались правильными, а высказать их — необходимостью. Фраза "И вот этому вы пытаетесь меня обучить? Как по мне, лучше быть проигравшимся честным человеком, чем выигравшим мерзавцем!" до сих пор звенела в ушах. Он решительно не помнил, что на это ответил Ворон, всё же выпитого Ричардом в тот злополучный вечер было достаточно, но вряд ли слова монсеньора могли ему понравиться. Дикон с трудом поднялся с кровати. Рядом стояла настойка горичника. Выпив её, он решил отказаться от завтрака. От вчерашних возлияний его всё ещё мутило, да и волнение от предстоящей встречи с Вороном не способствовало появлению аппетита. Выпроводив слугу и наскоро умывшись и одевшись, он решил, что не стоит откладывать неизбежное, и, понурив голову, пошёл на предстоящую казнь остатков своего достоинства. Постучавшись, он вошёл. Монсеньор сидел за столом, не отрываясь от бумаг, хотя не услышать Ричарда он не мог, ведь тот случайно ударил дверью так, что сам испугался громкого звука. Часы отсчитывали минуты, монотонный звук раздражал, вызывая приступы пульсирующей головной боли. — Вчера вы высказали мне претензию по поводу того, что я не обучаю вас ничему полезному. Я решил заняться с вами уроками фехтования. Сегодня я занят, но с завтрашнего утра мы начнём. — Взгляд Алвы был скорее усталый, чем как обычно насмешливый. Видимо, возможности выспаться у него не было. Немудрено, раз он вернулся так же поздно, как и Ричард, но, судя по всему, с утра сидит за бумагами. — И раз уж вы так хотите, чтобы я исполнял свои обязанности монсеньора в полной мере, извольте. Я запрещаю вам выходить из особняка поздно вечером без сопровождения, ради вашей же безопасности. Вы можете продолжать встречаться с вашим кузеном и "друзьями семьи", но ходить в игорные дома вам больше не позволено. И вместо вашего надорского недоразумения вы получите хорошего коня. И, насколько я понимаю, вы проиграли все свои деньги? — Да, монсеньор, — Ответ прозвучал тихо и как-то пристыженно. Ричард не мог смотреть в глаза Алве. — Вот вам кошелёк и можете быть свободны, — Первый маршал снова опустил глаза к бумагам. — Не нужно. Я не могу его взять, — Дикон решил, что с голоду в доме монсеньора он точно не умрёт, а брать его деньги после того, как полностью проигрался, да ещё и после нанесённого вчера оскорбления, как-то уж слишком неприлично. Если налогаемые под видом заботы запреты можно было считать за наказание, как и, может быть, тренировки. С одной стороны, это честь, учиться у лучшего фехтовальщика Талига, но с другой, Алва мог на этих уроках отыграться на своём оруженосце за его слова. Хороший конь являлся необходимостью, учитывая, что Баловник мог его и сбросить, опять чего-нибудь испугавшись. А вот деньги... Они уже не были такими обязательными. Это уже даже на оскорбление не походило, не то что на наказание. — Закатные твари! — теперь взгляд Алвы был привычным: злым, ироничным и всезнающим. — Мне плевать на окделловские фанаберии, мой оруженосец не будет считать суаны. — Прошу прощения. — В дверях появился слуга. Он передал Ворону послание, по его словам, от Дорака. Ричард был благодарен судьбе за это появление посыльного, ведь гнев с лица Ворона схлынул. — Можете идти, юноша. Соро в вашем распоряжении. И кошель не забудьте, — произнёс Алва после того, как слуга вышел. — Хотя постойте. Ваши однокорытники из Торки посвятили вас на предмет кулачного боя? — Они пытались, но я решил, что предпочитаю шпагу. — В некоторых случаях кулак предпочтительней, но есть нюансы. Хотите оскорбить цельтесь в глаз или в нос. Если дерётесь всерьёз — в горло или в челюсть, — Черты его лица приобрели оттенок задумчивости. — Покажите, как вы сжимает кулак. Все знания будут бессмысленными, если вы не сможете правильно нанести удар. Ричард послушался. Реакцией на его действия был вздох, хотя Дикон не понял, был ли он разочаронным или скорее говорил о том, что обучение таким простым вещам было для Первого маршала утомительным. Но тем не менее, герцог Алва поправил пальцы своего оруженосца. — Вот так. И помните, размах не должен быть слишком большим, иначе противник успеет увернуться. Повысить силу удара при небольшом замахе можно с помощью разворота верхней части туловища, — Алва потёр переносицу, уводя руку к виску. — Ладно на сегодня достаточно. Только не воображайте, что я преисполнен благодати. Когда мы с вами расстанемся, можете падать во все лужи подряд, но, пока вы при мне, стать чужой добычей я вам не позволю. — Благодарю, монсеньор, — Ричард вновь говорил с опущенный головой. Резко вспомнился вчерашний вечер. Он решил: "сейчас или никогда". — Я должен попросить прощения за свои вчерашние слова. Я выпил лишнего и говорил то, на что не имел права. — Идите, юноша, — Алва тоже не смотрел на него, казалось, его мысли уже где-то не здесь. — Я и не собирался обижаться на ваш пьяный бред. *** Ричард умудрился заболеть прямо перед приёмом во дворце. Не то, чтобы его это сильно расстроило. Из писем Арно и братьев Катершванцев, он знал, что те уже отбыли из столицы. Значит, единственное, что ему там светило, это переброситься парой слов с Валентином и ходить весь вечер за монсеньором, словно приклеенный. Хотя заболеть в начале Летних Скал всё равно было досадно. Тем более, что в Олларии стояла жара, ему же из-за болезни приходилось проводить время в духоте особняка. С трудом заставив себя встать с кровати, Ричард направился в кабинет Алвы. Сказать тому о невозможности посещения Диком дворца из-за болезни казалось слабостью. Поэтому он решил делать вид, что не против сопровождать своего монсеньра, потому что был уверен, что стоит Ворону увидеть, в каком Ричард состоянии, тот сам оставит его дома. Алва сосредоточенно перелистывал какую-то книгу. Дикон шмыгнул носом, чем привлёк его внимание. — Какой это дрянью вы соизволили себя облить? — Ворон даже не поднял глаз от книги. — Вы благоухаете, как лавка отравителя. — Это дастойка бадиодики, Бодседьор. — Ричард постарался не морщиться от собственного голоса. Тот больше походил на карканье, чем на человеческую речь. Хотя данный факт казался забавным, тот предпочёл бы молчать, ведь от разговора начинало чесаться горло изнутри. — Вы неподражаемы, Окделл. — Рокэ всё ещё смотрел в книгу. — Где вы взяли эту дрянь? — Прислал кузед, — Дикон как всегда чувствовал неловкость, общаясь с этим человеком. Даже несмотря на частые их встречи в связи с ежедневными тренировками. Как он и ожидал, монсеньор не скупился на завоуалированные оскорбления его талантов, то есть их отсутствия, в фехтовании. — Значит прислал, а не отдал лично... — Алва поднял взгляд на оруженосца. — Больше вы эту дрянь пить не будете. Её заберёт у вас слуга, а к вам я пришлю лекаря. Вам всё понятно? — Да, слушаю бодседьора, — Он удержался от соблазна издевательски щёлкнуть каблуками. Рядом с этим невыносимым человеком хотелось либо провалиться под землю, либо сделать глупость, чтобы обратить на себя его внимание. Только зачем отдавать настойку? Неужели герцог считает, что она может быть отравлена? Как Ричард и ожидал, Ворон не стал брать его во дворец. Хотя то, что тот сравнил Дика с цветной капустой и жанно мокрым, Ричарду не понравилось, но радость от возможности не встречаться с дворцовыми сплетниками затмевала лёгкую обиду на эти слова. *** Через неделю Дикона вызвал к себе кансилльер. Ричард хотел было отговориться болезнью, но потом ему пришла мысль, что это прятаться от друга семьи, как бы тот ему не был неприятен, неправильно. Вероятно, это было ошибкой. Штанцлер сообщил, что её величество просит герцога Окделла о личной аудиенции. Отказывать коронованной особе было нельзя. Тайная встреча казалась опасной. Зачем это королеве? Она ведь понимает, что последствия от встречи, если их поймают, для неё будут более серьёзными, чем для Ричарда. Встреча проходила на территории старого монастыря. Проход в сад через маленькую калитку, окружённую оградой из какого-то колючего кустарника, показался Дику очень неудобным. Катарина Оллар держала в руках ветку акации. На скамейке лежали молитвенник и чётки. По словам кансилльера та была тайной Эсператисткой. О том, насколько честно при всех молиться Создателю, согласно Олларианской вере, а в одиночестве — согласно Эсператисткой, Ричард решил особо не задумываться. Он считал, что правильнее всё же быть безбожником, чем предавать свою веру. Дикон медленно подошёл к королеве. Та, казалось, была слишком увлечена своими мыслями. Она не замечала гостя, пока к её ногам не упала его тень. Катарина торопливо обернулась. Она выглядела испуганной. — Герцог Окделл! — Ваше величество, вы желали меня видеть? Страх королевы показался Ричарду наигранным. Он не понимал, что заставило его сделать такой вывод, это было скорее на уровне ощущений. Это было похоже на спектакль, в котором вроде и актёры были опытными, и постановка хороша, но всё равно эта идеальность эмоций, жестов делала всё слишком искусственным. Катарина поинтересовалась самочувствием Дикона. Видимо, Алва упоминал о его болезни, когда ездил во дворец. Дальше королева говорила, что всегда восхищалась его отцом, и потребовала от него правдиво ответить на её вопрос. Ричарду не нравилась вся эта мистерия. Проще было сразу перейти к сути того, зачем его всё-таки пригласили на эту аудиенцию. Но Катарина, видимо, без этого не может. — Герцог Окделл, какие отношения связывают вас и Первого маршала Талига? — Этот вопрос застал Ричарда врасплох. Неужели королева ревнует Алву к нему? Он, конечно, слышал слухи об отношениях королевы с Вороном, но не особо в них верил. Монсеньор ведь не настолько безумен, чтобы спать с королевой. Или нет? Даже просто слухи могут повредить продолжению династии, ведь могут возникнуть сомнения в законности детей Катарины. — Я... его оруженосец, — произнёс Дикон после некоторой заминки. Он решил, что безопаснее притвориться, что не понял сути вопроса. Далее следовал длинный монолог королевы о том, как она боится за Ричарда, ведь не понимает, зачем Ворон взял его в оруженосцы. Якобы она опасается, что Алва его развратит. Её слова были подкреплены печально историей о Джастине Придде. Дикон её не перебивал. Он не верил ни единому слову. Королева, а всё туда же, разносит грязные слухи, как базарная сплетница. Молча выслушал всё это, Ричард заверил Катарину, что не стоит волноваться. И попытался откланяться. — Дикон, постойте, — тихо произнесла королева, — можно я буду вас так называть? Граф Штанцлер говорил, что друзья называют вас именно так... Мы ведь можем стать друзьями? Далее шли уверения, что королева всегда мечтала о младшему брате. И попросила называть её "Катари". — Прошу прощения, Ваше величество, но я не могу. Боюсь оговориться на одном из приёмов. — Находиться в компании данной особы не было никакого желания, поэтому Ричард всё-таки поспешил удалиться, как только это стало возможным.