ведьмина любовь

Рован приветствует её тихим карканьем, скрытый полупрозрачной тканью тюлей. Или это набежавший на глаза туман от оброненных слёз? Она видела их, видела глаза своей смерти прямо перед собой. Видела и просила повторить, да только так, чтобы более не вернуться ни в один из миров, чтобы оставить себя госпоже в услужение среди мрачных стен её царства. — Почему я жива, Рован? — голос хриплый от крика, раздражающий, как звук рвущейся бумаги, как царапающие стекло когти. Это звук из далёкого прошлого, напоминание об изгнании, влажном воздухе и бесконечном одиночестве, что не могли скрасить ни Рован в своём вороньем величестве, ни тихая Шайя, полюбившая обвивать её бледное запястье в немой поддержке. Шальная мысль закралась в помутненное сознание, навлекая головную боль. Нет, сейчас не время. — Вижу, вы проснулись, — голос доносится словно сквозь толщу воды, знакомый и незнакомый одновременно, — как себя чувствуете? Первое, что видит — маска, второе — непередаваемая глубина глаз, что следуют за ней с самого момента смерти. Вот кому принадлежит голос. Она едва слышала его вчера, заглушаемый стуком сердца о рёбра. Оно у неё живое, хрупкое. Собранное по кусочкам самой госпожой, обтянутое призрачной вуалью защиты. Оно ускоряет свой бег, стоило взглядам сойтись. Свой опускает, боясь, вжимается телом в подушки. Уйди. Исчезни. Забудь. Себя. Её. Всё на свете. Руки сами тянутся к горлу, царапают кожу короткими коготками, оставляя по себе кровавые полосы. Боли нет, с ней у неё всегда были проблемы, но воздух. Воздуха по-прежнему не хватает. Пальцы подцепляют мягкую ткань воротника, тянут, рвут, открывая больше доступа к шее. — Рован, — хрипит, не видя ничего вокруг. Слёзы застилают обзор, размывают картинку достаточно, чтобы не видеть. Она и не видит. Сознание меркнет, втягивая её в воронку кошмаром и непроглядной ночи. ~~~ Руку к груди прикладывает и вверх смотрит. Разводы неяркие, скорее даже грязные, но ей отчего то милее родной каморки в лесной глуши. Той, что осталась позади, в прошлой жизни, где на холодном полу разлагается её труп. — Оно бьётся, Рован, — одними губами, словно боясь спугнуть тишину, будто та уйдёт, завоет волком над ухом, кривой усмешкой одарит. А сердце и правда бьётся. Оно, смотрите, живое. Стучит несмотря и вопреки, выбивает ритм в грудной клетке. Адель ещё недавно и надеяться не смела, а теперь почти проклинала тот день, когда повторно открыла глаза. Этот мир был ей совершенно чужд. От языка до отсутствия магии. Нет, не совсем так. Магов, как таковых, здесь действительно не было, но люди знающие были. Такие могли и травки заварить от простуды, и пошептать, и проклясть. Не большою силою, а бо́льшею верой. Не чета разнеженным госпо́дам тех мест, что ныне ей недоступны. — Я не боюсь Вас, — смогла выдавить из себя Адель, не смотря более в синеву глаз. Последующее пробуждение прошло куда легче, чего не скажешь об очередной встрече с, как ей удалось понять, королём этих мест. — Но глаза Ваши служат мне напоминанием. Было странно осознавать, что её поняли и приняли, позволили остаться и даже пообещали впредь не тревожить. Это казалось неправильным, словно она посмела указывать королю, ведь, помимо своего страха, в глазах напротив сумела разглядеть и эмоции обладателя. Ей они не понравились. И всё же, несмотря на столь сильный дух и дар самой смерти, Адель оставалась невероятной трусихой. ~~~ Что о ней было сказано люду, Адель предпочитала не узнавать. Не смотрят на неё, как на прокаженную, да и ладно. Да и пределов покоев не покидала она практически. Кто и имел желание поприветствовать неизвестную гостью, приходили сами. Были среди них и сестра короля, и супруг её. Был и Балиан, что взгляда на неё не поднимал, но попрощаться пришёл. С ним Адель говорила, не много, но охотно, расспрашивала о том, да о сём. О хвори королевской так и прознала, поддавшись вспыхнувшему любопытству да неожиданно словоохотливому мужчине рядом. Так и унесли её мысли после, когда осталась одна, в привычную степь. Хоть и была она слугою госпожи Смерти, чуждо было жизни губить. Лекарь из неё так себе, но таланты имелись и другие. Не чудо, конечно, но попытаться могла. Однако с предложениями бежать Адель не спешила. Не в том она была праве, да и не готова вовсе. Кабы только знала, что ожидают её не первый день, да только слово держат, не беспокоя и без того беспокойную девицу. Ей бы отлежаться хорошенько да в себя придти, чтобы уж более в обмороки не падать. Немало о ней сказано в этих стенах, немало надумано и столько же переиначено.