ведьмина любовь

Тени. Они были всегда. Смотрели из тёмных углов, прятались в её собственной и молчали. Всегда молчали, словно за любой звук последует наказание. Позже, став старше, она поняла, что эти тени — призраки. Души умерших, что не могут покинуть этот мир. Что просят помощи у неё, той, что может видеть. Что может помочь. Поначалу было страшно. Но позже она стала различать. Черты лица, одежду и степень её поврежденности, кровавые пятна, что никогда не будут отстираны, кинжалы, застрявшие в телах своих жертв. Поначалу Адель плакала, кричала, просила их уйти. Поначалу было страшно. Потом стало легче. Сейчас страшнее всего — прошлое и собственная тень. Адель никогда не говорила о своих шрамах. Телесных или душевных. Возможно, кто-то её понял бы, но… Не принял бы, нет. Родители любили своего ребёнка, но боялись того, на что она способна. Её боготворили, как умелого мага, помогавшего в войне, но боялись подойти после. Словно она ядовита, словно её глаза могут убить. Или слова. Или воздух, которым дышит. А после был Рован. Его взгляды, касания, улыбка. Было тепло его объятий и любовь. Были слова, обещания, сказки. А ещё была фальш. Во всём. В тех взглядах, касаниях, улыбке. Словно сам человек отождествляет собой саму суть сего слова. Сама его суть была фальшивкой. Потом было больно. А после… После она ушла, чтобы стало легче. Не стало. Боль, может, и притупилась, но не отступила. А память, память была худшим оружием, ранившим её изнутри. В кошмарах, воспоминаниях, мыслях. Они били и били, ранили, проникали сквозь раны внутрь и отравляли тело изнутри. А ведь она просто хотела жить… Был год затишья, где была только она, её ворон и маленькая змейка. После они встретились вновь. И после выжил только один. И это была не она. Тени говорили не верить, шептали свои наставления, холодом опаляя кожу. Но Адель та ещё трусиха. Она боялась верить не ему. Даже если знала, что ошибается. Ведь Рован был её светом. Она долго будет вспоминать его глаза и как менялись эмоции в них. Вспомнит, как поднималась его рука, сжимающая меч. Как свет отражался в металле. Не забудет, как его холод проникал от раны всё глубже, распространяясь по телу. Многое вспомнит, а хотелось бы нет. ~~~ — Как себя чувствуете? — от голоса его Адель вздрагивает, но не оборачивается. Не может. Чтобы взглядами не столкнуться. — Вам не стоило приходить самому, — голос слегка дрожит, но это не от страха. Или всё же от него? Адель всё ещё не знает, как отличить, но постарается, правда. — Отчего же? Мне говорят, я слишком много времени провожу за столом. — Вы не думали, что они могут быть правы? Смеётся. Смех у него приятный. Не то, что у Рована. Тот смеялся так, словно захватил целый континент. Усмехается горько. А ведь раньше и не замечала. Что это, если не помутнение? Они молчат, не смея нарушать это хрупкое нечто, что повисло между ними. Адель думает, что могла бы привыкнуть. Мысли короля её собственным вторят. Только они об этом не узнают. Возможно, никогда, а, возможно, просто не сегодня. — Никогда не бывала в месте, подобному этому, — говорить было почти больно и как-то неправильно, но следовало решиться, пока не струсила. Ведь тогда более не сможет. Наверное, даже сбежит. — Я… Знаете, я могу попытаться вам помочь, — оборачивается резко, чтобы не передумать, но в глаза не смотрит. Боится сорваться. Много чего боится. — Вы уверены? — Нет, но… Но если позволите, я бы хотела… — голос звучит почти отчаянно. Адель словно вернулась в прошлое, то короткое, но тёплое, словно большое одеяло в маминой спальне, куда она пробиралась после кошмаров. Это бывало часто. Даже слишком. — Спасибо, — в этом слове больше благодарности, чем Адель готова принять. Признаться честно, так она вообще не готова. Думала ли, что её так легко примут? Отнюдь. Боялась ли? Совершенно верно. Боялась. И до сих пор боится, потому взгляда по-прежнему не поднимает. Потому не хочет видеть те, другие эмоции в таких чужих-родных глазах. Перед ними она по-прежнему слаба. — Спасибо вам, — шепчет, оставаясь одна. Король никогда не узнает, что в тот миг он спас одну израненную душу. Адель же не узнает о том, что губы под маской изогнулись в лёгкой улыбке. Казалось, что улыбаться он больше не умел. Возможно, всё много больше, чем просто кажется. Возможно, иногда та, что несёт смерть, более благородна, чем тот, кто дарует жизнь. Просто иногда мы умеем слушать, но так и не научились слышать.