Нежность чудовища

      Тишина в кабинете Дамблдора была настолько тяжелой, что казалось, её можно было пощупать: обволакивала, душила, была хуже любого грохота, потому что заставляла слышать собственные мысли, которые звучали, словно набат. Камин лениво потрескивал, отбрасывая блики на стены и на неподвижную фигуру в кресле. Снейп сидел, будто застыл, лишь бледные пальцы его настойчиво выбивали дробь.       Неделя. Уже целая неделя, как мальчишки не было здесь, а там, в том ужасном, чужом прошлом, где набирал обороты Том Реддл, прошло уже полгода, а может и больше. И никто не знал, что именно там происходит, никто не мог быть уверен в его безопасности, хотя план был прост и понятен, почти до примитивности. "Один день здесь, а там месяц, от силы полтора". Так они договаривались. Так было задумано. Но сейчас все планы рассыпались прахом.       — Мы рассчитывали, что он вернётся через день, — Северус услышал собственный голос, он был таким чужим, что показалось, это говорит кто-то другой. Он смотрел на Дамблдора, и в его лице читалась не просто тревога, а почти отчаяние, которое он так тщательно прятал под маской безразличия. Он умолял, но делал это так, чтобы старик не понял или сделал вид, что не понял.       А Дамблдор поднял усталые глаза, и за тонкой оправой очков они казались мягкими, почти невинными, будто ничего не случилось. Ему вовсе не было тревожно, он лишь наблюдал, словно за интересным экспериментом, и это бесило больше всего.       — Похоже, план оказался труднее в исполнении, чем мы думали, — сказал он своим ровным, ласковым голосом, будто обсуждал чью-то плохую отметку, а не миссию, от которой зависела судьба войны и всего мира.       Пальцы Снейпа застучали по дереву, будто хотели заглушить этот голос, этот спокойный, размеренный тон. Он сжал губы, а потом, сам не понимая как, спросил:        — А если ему там нужна помощь? — Слова вырвались без привычного сарказма, они были голые, как правда, и Дамблдор сразу же заметил это. Директор посмотрел на Снейпа с интересом, который скрывал нежность, и Северус отвернулся, зная, о чем именно сейчас думает этот старик, и ненавидел его за это.       Альбус улыбнулся, как отец, который смотрит на своего непослушного, но любимого ребёнка.        — Поверь мне, Северус, ему там вовсе не плохо, — сказал он с такой уверенностью, будто видел своими глазами, что Гарри в безопасности, что рядом с ним нет тьмы, а нечто совершенно иное.       Снейп резко поднял голову, голос его сорвался на хрип:       — Вы сошли с ума! Реддл ни к кому не тянется! Он не сближается, он... — И он замолчал, не зная, как закончить. Это было так безумно, так дико, что не укладывалось в голове. Дамблдор, похоже, совсем рехнулся, отправив его туда, чтобы что? Чтобы «сблизиться»? Зельевар уже давно заподозрил, что отправка Поттера в прошлое за артефактами - не главная причина.       — С чего вы взяли, что он может потянуться к...юнцу? — Снейп произнёс это слово с презрением, будто пытаясь этим единственным словом уничтожить все эти безумные догадки.       Дамблдор же смотрел в окно, на осенний Хогвартс, залитый солнцем.        — Увидим, Северус. Всё увидим. — Ответил он задумчиво и отвернулся глядя на феникса, будто не было никакой опасности, будто всё идёт по плану, который известен лишь ему одному. Но лишь Фоукс заметил, тревожность, что мелькнула в глазах старца.

***

      — Ты здесь месяц, Гамильтон, пора тебе вливаться в коллектив. Почему нас сторонишься? — елейный, тягучий голос Абраксаса Малфоя скользнул по моим ушам, как холодная змея. Этот месяц тянулся как год, а его слова лишь подчеркнули мою инородность в этом змеином гнезде, где каждый шорох, каждый взгляд имел скрытый смысл.       — Всего лишь месяц, да, Малфой, — я бросил эту фразу в пустоту между нами, чувствуя, как она звучит фальшиво и отстраненно, почти равнодушно. Я ведь здесь был с одной целью, с одной задачей, но никак не мог решиться, не мог сделать этот шаг. Я, словно хищник, выжидающий в засаде, присматривался к приспешникам Реддла, к каждому из этих будущих Пожирателей Смерти, а главное - к самому Реддлу.       Моё существование здесь, среди слизеринцев, было похоже на балансирование на тонкой грани. Я должен был стать одним из них, но что-то внутри меня отчаянно этому сопротивлялось. И Том, будь он проклят, своей наглой фамильярностью и этим пронизывающим взглядом, выбивал меня из колеи каждый раз, когда я сталкивался с ним в коридоре, в гостиной Слизерина, или даже просто на лестнице. Он держался с нами, словно мы уже были его верными слугами, его собственностью. И я не был исключением, даже при том, что ни разу не проявлял интереса к их ватаге, к их сборищам, к их «миссии».       Каждый новый день я начинал с одного и того же обещания, которое так и не мог выполнить, говорил себе: «Завтра, завтра я улыбнусь ему, завтра я сыграю роль того самого юнца, который жаждет внимания Тома». Всё было бы гораздо проще, если бы передо мной стоял какой-нибудь диктатор с безумными глазами, какой-нибудь очевидный, безнадежный псих. Но, проклятье, как назло, передо мной был не он. Передо мной стоял Том Марволо Реддл - до чертиков харизматичный, до ужаса красивый, во всем идеальный, словно сошедший со страниц какого-нибудь старого романа. Он знал, как улыбнуться, чтобы каждый мускул на лице выдал искренность, знал, как «случайно» коснуться, чтобы это не казалось пошлым или нарочитым. Я прекрасно понимал, зачем он это делает, ведь я видел это и раньше - он прощупывал каждого, кто его окружает, оценивая коэффициент полезности, ища в каждом потенциального последователя. И несмотря на то, что встречал его в своей худшей змеиной версии, всё равно опускал глаза, не в силах выдержать его манящий взгляд черных глаз, в глубине которых я видел нечто гораздо большее, чем простое высокомерие.

***

      Что ж, уже октябрь заканчивается, предпринял ли я какие либо действия за эти два месяца? Нет.       Стараюсь сосредоточиться на рунах, на их тонких изгибах и древних значениях, но мой разум, будто зачарованный, упрямо блуждал где-то рядом, там, где сидел Реддл. Он сел рядом со мной, и это было настолько очевидное, вызывающие действие, что я не сомневался: он сделал это специально, нарушив негласный уклад, по которому его неизменно окружали лишь избранные.        Как будто с самого начала занятия это место под его задом дожидалось, терпеливо, наигранно пустое, хотя все знают, что Реддл всегда сидит с Лестрейнджем, тем самым, с лицом в форме лепестка и глазами, вечно распахнутыми так, будто Том только что пообещал вырезать его имя на собственной груди. Лестрейндж на каждом занятии пялится в него так, будто смотрит на собственное отражение, только красивее, умнее, круче, с большими перспективами и хуем покрупнее, если уж на то пошло. Пацан реально в экстазе от любого движения, любой реплики, любой ебучей затяжки его дыхания.        С таким пылом на втором курсе Колин Криви смотрел на меня, а потом на фотик, а потом опять на меня, как будто я собирался обернуться в дирижабль и унести его в райскую жизнь на магическом топливе.. И этот вопрос, он жечь меня начал изнутри, словно я проглотил маленький уголёк: связывают ли их с Томом неформальные для парней отношения? Или Лестрейндж просто счастлив служить будущему диктатору, чью тень он видит уже сейчас?        Почему я вообще замечаю это, в отличие от остальных, которые, кажется, слепы к этим едва уловимым, но таким важным деталям? И почему, чёрт возьми, меня это так волнует?       Внутри меня что-то сжалось, и я едва заметно откашлялся, пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля, а затем, словно по наитию, посмотрел чуть вправо. Моё сердце пропустило удар. Он смотрел на меня, этот демон, и в уголке его губ играла едва заметная, но такая ядовитая усмешка. Он все видит? Мои невысказанные вопросы, мою ревность, моё раздражение? Сука. Мой мозг, будто по сигналу, включил защитную реакцию, и я почувствовал, как окклюментные щиты, которые я так долго выстраивал, с грохотом закрылись, превращая моё сознание в непроницаемую крепость. Благо, что над моим прошлым поработали невыразимцы, запечатав его так надёжно, что даже он, с его нечеловеческими способностями, не сможет откопать ничего, что могло бы меня выдать. Я выдохнул, выпустив весь воздух из лёгких, и начал постукивать пером об обложку старого учебника по рунам, пытаясь хоть чем-то занять свои руки и мысли.       В этот момент его дыхание, горячее и тяжёлое, опалило мою шею, и я почувствовал, как мои ресницы затрепетали, когда он склонился надо мной и прошептал прямо в ухо:       — Приходи сегодня в восемь, заброшенный класс на третьем этаже.        Моё нутро вздрогнуло от неожиданности, но в то же время я ощутил какое-то странное, извращённое облегчение. Вот и отлично. Мне не пришлось напрашиваться в их змеиный круг, мне не пришлось играть роль, не пришлось унижаться. Кобра сама поймала кролика, и теперь я могу действовать. Уже время поджимает, а моё задание так и не было выполнено. Пора взять себя в руки, пора начать играть по его правилам.

***

      Собирался уходить, прислушиваясь к звуку шагов, которые постепенно удалялись, пока дверь не захлопнулась за последним из "Рыцарей". Магия Реддла не оседала, она оставалась в воздухе, чуть вибрируя, как после далёкой грозы, и если вдохнуть глубже - саднило горло, оставляя привкус сладкой опасности. Он натаскивал нас в магии, "нас", усмехаюсь, с каких пор это "мы"? Это только они. И я обманщик из будущего что пришел к ним, чтобы приблизиться к убийству их лорда.       — Поможешь восстановить кабинет? — его голос прозвучал тихо, знал, что я прислушиваюсь к каждому его жесту.       Киваю, не глядя ему в лицо, не хочется, чтобы заметил, как мысли на секунду застопорились в размышлениях, зачем он меня просит об этом. Взмах палочкой, и мебель встаёт на место, парты поворачиваются по команде, царапины на стене исчезают одна за другой, словно затянулись старые шрамы. Всё готово. Плечи поджимаются сами собой, мол, готово. До встречи.       Шаг к двери — и тут он говорит:       — Останься.       Отвечаю на автомате, не задумываясь:       — Отвали, а.       Осознаю, кому я бросил эту фразу. И на секунду всё внутри стынет. Ну всё. Сейчас или круциатус, или авада. Интуитивно втягиваю живот, будто это хоть как-то поможет. Готовлюсь. Но Реддл только моргает, поднимает брови и... улыбается. С интересом, как будто я игрушка, которая вдруг включилась и выдала что-то новенькое.       — Неужели Гамильтон наконец показал зубки, — говорит, подходя ближе. — На что ещё способна твоя дерзость, ммм?       Молчу, не знаю, что ответить. Он, мать его, доволен? Ему понравилось. Или я уже окончательно перестал понимать, как работает этот человек.       — Простите, мой лорд, — выдавливаю, скользко, как будто проглатываю змею. Внутри хочется свернуться в клубок и исчезнуть. Слизеринец, ты слизеринец, держи лицо и рот на замке. Ты не гриффиндорец на уроке Амбридж.       — Ах, я думал, ты наконец снял маску, — шепчет, сокращая между нами расстояние в три шага. Смотрит сверху вниз, и взгляд, будто он уже давно раздевает меня глазами, но сейчас решил проверить, как я на это отреагирую.       Черт побери, что он делает?       Пячусь назад, и тут же чувствую хватку. Его пальцы обхватили моё предплечье, будто он знал, что я отступлю. Он потянул меня ближе, ладонь была горячая и сильная, и вдруг он мягко положил мою руку себе на шею. Под моими пальцами была гладкая, тёплая кожа. Проклятая, манящая кожа врага       ЧТО, БЛЯДЬ?       — Ты чего? Из этих…к парням пристаёшь? — выпаливает из меня громче, чем хотел. Вырвал руку, голос насмешливый. Будто мне смешно, а не до постыдного приятно. Том склоняет голову вбок. Потом, почти не касаясь, проводит тыльной стороной пальцев по моей щеке и...уходит.       Хреновая тишина. Хочется выть, смеяться, удариться головой об парту или поцеловать чёртов пол, хоть что-то, чтобы сбросить с себя то, что сейчас внутри крутится и ноет. Сползаю по стене, прислонившись к ней спиной, и обхватил колени руками, чувствуя, как меня переполняют эмоции, которым не было выхода. Выйти из кабинета в таком состоянии было невозможно, и я закрыл дверь заклинанием, заперев себя внутри. Мне хотелось что-то разбить, сжечь, заорать, но вместо этого судорожно вздыхаю, и моя ладонь опускается на ширинку брюк. Придётся разрядиться.       Сажусь на край стола, и мои руки дрожат, когда пытаюсь вспомнить, как впервые увидел Чжоу Чанг в летней форме на квиддиче. Я прокашлялся и сосредоточился на её образе. Её тёмные блестящие волосы, её приятная улыбка, узкие запястья. Её «привет, Гарри» всегда звучало чуть выше, чем нужно. Она была красивой, по-настоящему красивой, и я мог бы представить её, мог бы…       Моя ладонь осторожно скользнула вниз, обхватила возбужденный член, будто проверяя, насколько всё плохо. Плавное движение вверх, вниз, вдох - и, да, хуже. Хуже, потому что ничего не помогало. Я пытался представить её голос, её прикосновения, но образ расплывался, как дым, а в ушах всё равно звучал другой голос.       — Чёрт, — прошипел я, сжимая веки.       Джинни. Улыбка с веснушками, голос, который всегда огрызался на близнецов. Запах малины и беды. Её огненные волосы, её смех. Я помню это. Мои пальцы ускоряются с постыдным влажным звуком, дыхание сбивается, но всё было фальшивым. Фон был чужим, и я мысленно умолял Джинни быть громче, горячее, ближе, но в ушах всё равно звучал другой. Схватился за волосы, шумно глотнув воздух, будто пытался заткнуть воображение, но было уже поздно.       Я видел этот ёбаный взгляд.       Стиснул челюсти, пытаясь отогнать этот образ. «Ты боишься этого», — прошептал голос в моей голове. — «Но ты хочешь». Моя рука скользила быстрее, дыхание сбивалось. Я чувствовал его, будто Реддл стоял прямо за мной, наклоняясь, касаясь устами моей шеи…       — Нет… — хрипло выдохнул я, но моё тело уже не слушалось.       Том обошел меня, смотрит на меня с голодом, его губы чуть приоткрыты, а взгляд тёмный, ненасытный. Тянется к моему лицу, дыша мне в губы, улыбается, конечно улыбается, заводя руку в мои штаны.       — Проклятье — вырвалось у меня хрипло. Всё внутри сжалось, я резко выгнулся, пальцы левой руки впились в край стола. Волны удовольствия прокатились по моему телу, горячие, почти невыносимые, и я не мог остановить стон, вырывающийся из груди.       — Том…

***

      Я в его комнате, в комнате Тома Марволо Реддла, и это осознание обрушилось на меня всей своей тяжестью. Я давно хотел сюда прийти, но мне всегда не хватало либо смелости, либо безумия. Слизеринец смотрит на меня своим глубоким, почти хищным взглядом, и я чувствую, как сбивается моё дыхание, а сам я становлюсь открытым, слишком открытым. Он, разумеется, замечает каждую слабую искру под кожей, читая их вслух без единого слова. В моей голове вспыхнул чужой шёпот, уверенный до издёвки: «Ты сдался, Поттер».       Горло пересохло, заставляя сглотнуть. Мои руки инстинктивно рвались вырваться, прикрыть уязвимые участки, оттолкнуть, но Том сплёл наши пальцы, сжимая мою ладонь нарочито крепко. В этой давящей властности было что-то такое, от чего одновременно хотелось отшатнуться и прильнуть к нему, утонуть, чтобы не размышлять. Вскидываю подбородок, а в мыслях прозвучала горькая ирония: «Думаешь, твоя демонстративная уверенность меня напугает, Реддл? Я видел тебя в самых отвратительных ипостасях, сильнее ты меня впечатлить не сможешь».       Плечи всё-таки предательски дрожали. Выдернув руку, оставляю между нами пульсирующую пустоту, но моё проклятое тело тянется обратно к его теплу. Он заметил судорожное подрагивание моих ресниц, выгнул уголки губ, а затем поймал мой взгляд. Проникновение в моё сознание случилось так плавно, что я сначала принимаю лёгкое покалывание за приступ головокружения. Но потом в моих глазах проступает воспоминание: мокрая каменная ванная старост, тёплый пар, и я, проводя ладонью по шее, словно смываю напряжение, а на деле представляю его ласки. И шепчу в туман зеркалу: «Хочу, давно хочу его».       Картинка растворилась. Он снова передо мной, спокойный до болезненной ясности, склонив голову набок. Его глаза выражали немую уверенность: «Я видел твои слабости, Гарри, я знаю, как давно ты меня желаешь». К горлу подступило жаркое раздражение, плечи опустились, и попытка скрыть укол уязвлённой гордости вышла жалкой. С моих пересохших губ слетел глухой протест:       — Это ничего не значит.       — Это значит очень многое, Гарри, — парирует он едва слышно.       Холодные кончики его бледных пальцев скользят к моему лицу, поглаживая щёку почти нежно, как дрессированного щенка. Проклятое тело тянется к этому прикосновению, наклоняет голову в ладонь. Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как гнев и вожделение сплетаются в тугой узел. И чётко понимаю: пока Том держит мой взгляд, пока его рука на моей коже, игра окончена. И я чертовски, безнадёжно проиграл. Сука.       Пять месяцев. Чёрт возьми, целых пять месяцев я ловил себя на том, что ищу его взгляд в толпе, слушаю его дыхание и раздражаюсь, потому что он всегда знал, как именно надо смотреть, чтобы что-то дёрнулось внутри. Слизеринец отстраняется, опирается руками о край кровати и садится почти лениво, с расчётливым достоинством. Поднимает на меня глаза снизу вверх и говорит спокойно, будто за этой фразой не стоит ничего личного:       — Выбор, Гамильтон. Ты должен выбрать.       И ладно бы это было сказано с угрозой, с тенью насмешки или с его привычной манипулятивной интонацией, но нет, его голос спокоен, как у человека, который знает, чем закончится этот вечер.       Мне хочется врезать ему, честно. Хлопнуть дверью, громко выругаться, отыграть сцену, в которой я держу контроль. Хочется сказать, что я уже выбрал, раз стою, блядь, перед ним, весь такой гордый, живой, дрожащий, и вместо того, чтобы бежать, смотрю. Хочется дёрнуть его за волосы, за воротник, вцепиться пальцами в кожу, впиться губами в губы, чтобы больше не слышать ничего.       — Что я должен выбрать? — спрашиваю, хотя знаю, что сам уже всё понял. Голос выходит напряжённым, чуть севшим, будто я обжёгся слишком горячим чаем, и злость щекочет под кадыком. Он медленно облизывает губы, как будто взвешивает ответ.       — Либо ты сегодня доверишься мне и прекратишь себе врать, либо уходи.       Прекрасно. Просто замечательно. Довериться человеку, у которого в будущей версии даже лица нет. Человеку, имя которого будут бояться произнести. Человеку, который стал причиной всего самого хренового в моей жизни. Великолепный выбор. И всё же я стою, не двигаясь.       У него алый румянец на щеках, особенно заметный на фоне его фарфоровой кожи. Чёрные блестящие волосы немного взъерошены - конечно, это я постарался.       Это не может быть он. Не может быть тем, кем станет. Но я знаю, что обманываю себя, знаю, и всё равно продолжаю смотреть. Ключицы едва прикрыты воротом рубашки, губы приоткрыты. А я стою, как первокурсник, у которого сломалась палочка и кончились заклинания.       Делаю шаг, потом второй, и вот уже колени упираются в край кровати. Поднимаюсь на неё не спеша, будто проверяю, выдержит ли поверхность, а на самом деле просто пытаюсь продлить этот момент, чтобы не думать. Сажусь прямо на него, ладонями обнимаю за шею, чувствую жар кожи под тканью и понимаю, что он горит так же, как я.       Том сидит, чуть откинувшись назад, и мне хочется не думать о том, кто он такой. Хочется лечь поверх, ладонью закрыть ему глаза и просто сказать: заткнись. Прекрати говорить этим голосом, которым приказывают капитулировать. Перестань ставить меня перед выбором, которого, по факту, нет.       — Давай без условий, староста.       Мои слова звучат ровно, и сам удивляюсь этому. Произнёс их с лёгкой усмешкой, но подбородок машинально задираю, всё ещё играю храброго. Сглатываю, потому что его дыхание слишком близко. Опускаюсь к его шее, и он, будто ждал этого весь вечер, чуть откидывает голову назад, легко, с грацией, от которой, кажется, трескается моё терпение. Сухими губами покрываю поцелуями кожу над пульсом. Удобно ли мне? Нет, не особо. Хочется ли мне слезть? Вообще нет. Хочется, чтобы он уже начал? Да, чёрт возьми, и давно.       Всё моё существо было сосредоточено на нём. Его пальцы, длинные и изящные, властно обхватили мою талию, прижимая меня к себе так крепко, что я почти чувствовал, как сливаюсь с его телом. Запах, принадлежащий только ему, одурманивал меня. Том едва слышно простонал, и это стало моей безмолвной победой.       Желание, которое я чувствовал, было таким же всепоглощающим, как и его власть надо мной. Ерзаю на его коленях, чувствуя, как моё тело отзывается на каждое его движение. Трусь пахом о его возбуждение, вызывая в моей голове безумие и вожделение, и я ощущал, как его хватка на моей талии усиливается. Реддл давал мне ровно столько свободы, сколько нужно, чтобы я мог желать ещё больше. Это был наш собственный, маленький и порочный мир, скрытый от глаз студентов, преподавателей, ордена. Здесь он был моей потребностью, а я - его пленником. И я не хотел никакой другой свободы.       Черт возьми, его вздохи. Хочется большего, хочу довести его до хаоса, до безумия, которое он вызывает во мне. Мне приятно знать, что я не один сейчас горю.       Соскальзываю с него, смотря ему в глаза, и не верю в то что собираюсь сейчас сделать. Колени медленно касаются пола, чувствуя эту странную потребность взять контроль в руки, именно сейчас, когда он мог бы схватить меня за волосы и стянуть вниз. Но не делает. И, проклятье, это пугает даже больше. Тянусь к его рубашке, пальцы неторопливо раздвигают её полы, провожу рукой вдоль напряженного живота, и чувствую, как кожа, его кожа вздрагивает от прикосновений, замирает в предвкушении. Как будто он, сраный стратег, впервые не знает, что будет дальше. Улыбка скользит по губам сама. Ну вот и отлично.       Склоняюсь ближе, провожу губами по животу, чувствую, как под моим ртом напряглись мышцы. Скользнул чуть выше ребер, провёл языком по соску. Том положил ладонь на мою шею, почти ласковая фиксация. Зарычал, еле слышно. Опускаюсь ниже, губы касаются точки чуть ниже пупка. Он сглатывает коротко. Воздух становится плотнее, пропитан теплом, дыхание замедляется. Я уже не различаю, кто из нас сейчас срывается сильнее. Меня качает. Пальцы сжимаются на его бедрах, хочу удержаться, но при этом чувствую, что всё только начинается.       Подался вперёд, губы скользнули вдоль дорожки темных волос, что так дразняще уходят вниз. Он пахнет, как темное проклятье, которое хочется выучить наизусть, и плевать, если за это грозит азкабан. Вдыхаю, как будто втягиваю в себя яд, тяну пальцами за резинку пижамных штанов вниз. Реддл поднял бёдра, штаны сползли легко и передо мной оказался его обнаженный, налившийся венами, член. Головка поблескивала, предэякулят собирался в каплю, и я поймал себя на мысли, что даже его член выглядит как аристократическая реликвия. Безупречный, вызывающе уместный. Ты везде идеален, да, дьяволиций?       Поднимаю взгляд, Том смотрит на меня с надменным ожиданием. Я знал этот взгляд. И я собирался его стереть. Медленно провёл языком по губам. Не торопясь, увидел, как в его зрачках что-то дрогнуло, как сглотнул в ожидании. Всё, что мне нужно.       — Ну что, Реддл, — сказал я тихо, почти весело, обхватывая его у основания, — всё ещё уверен, что держишь меня в руках?       И прежде чем он ответил я взял его в рот. Взгляд держал на нём, пусть смотрит и проиграет хотя бы на секунду.

***

***

***

Обращение от автора: Бывает, что прочитаешь, впечатлишься, подпишешься и… исчезаешь. Потом через полгода находишь фик снова и такая: «чёрт, я ведь даже не лайкнула». Так фик поднимется выше, его увидят другие, и у меня появится бешенный стимул писать чаще, увереннее и с удвоенным рвением. А уверенность новому фикрайтеру - как вода жаждущему. Я уже два месяца работаю над макси хроно - AU. Скоро выйдет этот процессник. Волнуюсь. 🐙 Буду благодарна до дрожи. Алтарь возведу. В макушку поцелую. Напишу ещё. И лучше. Обещаю.