Нежность чудовища

      Опустился на колени перед Томом. Это вовсе не было его решением, нет, это было следствием. Результат долгих вечеров, когда староста толкал его взглядом, дразнил мимикой, затягивал молчание, пока злость в глазах юноши не начинала сливаться с чем-то другим, более интимным…желанием. Гарри положил ладони на бёдра Реддла, словно заявлял права на то, что принадлежало ему с самого начала. В его взгляде не было подчинения, только голод. Том видел такой же в зеркале, и, конечно, он знал, что это произойдёт. Он только не знал, когда именно Гарри сломается.       Губы распахнулись, и Реддл почувствовал, как головка полностью скрывается во рту юноши, без единой паузы. Тот пошёл глубже сразу, как будто ждал этого момента с той самой ночи в библиотеке, когда их взгляды впервые встретились, когда Гамильтон уже не отводил глаз, пожирая взором старосту. Том слегка откинулся назад, положив ладонь ему на затылок, позволяя Гарри задавать темп. Мальчишка пытался взять глубже, чем мог, давился и закашливался, но не останавливался, будто именно в этом и была его цель.       Он сдерживал звуки в горле, только влажно сопел, с трудом втягивая воздух носом. Том чувствовал, как Гарри напрягается всем телом, но всё равно вжимается ближе, словно издеваясь над собой, над Реддлом, над теми, кто когда-то учил его держать голову высоко. Губы слизеринца были опухшие и горячие, плотно обжимали, как будто он пытался запомнить форму. От удовольствия Реддла пробирала дрожь. Хотелось выругаться, но он сдерживался, и этот сдерживаемый стон тоже был частью игры. Он знал, что делает.       Том поддавался, его бёдра дрожали, и он пытался держать равновесие, хотя, кажется, сам не замечал, как двигался в такт. Расслабленным, мутным взглядом он смотрел на мальчишку, провёл ладонью по его щеке, чуть приподнял голову, чтобы посмотреть, насколько тот готов идти дальше.       Он бы, наверное, и позволил себе расслабиться, закрыть глаза, просто насладиться, если бы не видел, как Гарри старается. В этом было что-то… раздражающе искреннее, что-то, чего Реддл не ожидал. Юный лорд почувствовал, как его накрывает, но не только от физического удовольствия, а от самого факта, что Гарри делает это добровольно.       Слизеринец отпустил его, и Реддл даже не понял, почему. Только ощутил, как воздух становится холоднее. Гарри обхватил его сухой, чуть прохладной рукой, и от этого контраста температур Том вздрогнул. Он сжал зубы, потому что едва не сорвался, почти кончил от одного лишь касания. Новенький будто знал. Пальцы у него были тонкие и быстрые, словно он всю свою жизнь занимался тем, что изучал, как довести Тома до безумия.       Другая рука скользнула к поясу старосты, ухватилась, оттянула ткань ниже, чтобы гладить обнажённые бёдра. Холодный воздух лизнул кожу, и он, не мешкая, продолжил. Его взгляд ни разу не ушёл с лица Реддла. Он сосал с жаром, неумело, делал передышки, язык двигался дразняще, скользил по натянутой коже, ловил самые чувствительные места. Реддл позволяет ему быть жадным, хочет, чтобы тот брал его глубже, на красивых губах мелькнула улыбка:       "Хотел бы я, чтобы все это видели. Хотел, чтобы каждый в этой чертовой школе понял, кто сейчас на коленях, и кто заставил его туда опуститься. И одновременно хотел, чтобы каждый, кто взглянет на него в коридоре, увидел, как он горит, и не понял, откуда. Чтобы никто, кроме меня, не знал, насколько он хорош, когда рот заполнен мной. Чтобы они сгорали все. Потому что он — мой."       Гарри, не сдержавшись, прикрывает глаза, погружаясь в волну удовольствия.       — Смотри, — выдохнул Том, сжав пальцами его подбородок, повернув лицо к себе. — Я сказал смотри.       Избранный же остро, с упрямой злостью, слегка прикусил Тома. Реддл дернулся на мгновение, его глаза блеснули странным огоньком, и на губах медленно расцвела тёмная улыбка. Вот же характер. Правая рука на бедре Гарри медленно скользнула вниз, и зацепилась за пояс своих штанов. Гамильтон чуть откинулся назад, на секунду отпустив Тома изо рта, чтобы выдохнуть, будто проклинал себя за то, что собирался сделать. Затем потянул ткань вниз, до середины бедер.       В комнате стало ощутимо жарче, как будто его тело испустило весь тот жар, который держал в себе всё это время. Том наблюдал, как он, не поднимая головы, прикоснулся к себе, обхватив свой член. Вдохнул и снова взял Реддла в себя уже с другим темпом, ритм стал чуть быстрее, наглее. Влажно, грязно, прекрасно. Юный лорд дышал глубоко и смотрел вниз на эту картину, которую уже давно представлял в самых желанных фантазиях.       — Значит, всё-таки не выдержал, — произнёс он тихо. Пальцы Гарри рвано двигались по собственной плоти. Он тихо постанывал через рот, занятый Реддлом. Улыбка коснулась губ старосты. Именно этого он и добивался — чтобы Гарри перестал делать вид, будто не хочет.       — Какой же ты всё-таки очаровательный, когда забываешь, кто ты, — произнёс Том, проводя пальцами по волосам Гарри, а сам еле держался, чтобы не закрыть глаза. Тот поднял взгляд, с чёртовой смесью ненависти и желания. Господи, как же он был прекрасен в этом противоречии. Реддл сдерживался, не закрывал глаз, потому что хотел видеть всё. Смотреть, как подрагивают ресницы, когда тот зажмуривается, чтобы не потерять ритм. Всё это его труд, его результат. Его.       Пальцы Реддла вцепились в плечи избранного. Его бёдра напряглись и Том кончил ему в рот с приглушённым стоном. Избранный глотал, чувствуя, как горячее, вязкое срывается в горло, пока тот не перестал дышать. И тогда только Гарри поднял голову, посмотрел на него расслабленного, покрасневшего, выжатого. От этого вида сокурсник быстро дошел до кульминации, уткнувшись подбородком в бедро старосты.       Том уже тянулся к нему, намереваясь поднять того к себе, на кровать. Но внезапно метка, красовавшаяся на его предплечье уже месяц, которую носят лишь несколько его приближенных, обожгла огнём. Проклятье. Что могло случиться?       Реддл резко отстранился от юноши, натянул штаны и молча вышел из спальни. Ошеломлённый Гарри остался сидеть на полу, не понимая, что это было. С его стороны это выглядело донельзя неприятно. Он вытер влажные губы тыльной стороной руки.       — Монстр, ты всё-таки монстр, Реддл, — прошептал он тихо сам себе.

***

      Спустившись по лестнице в слизеринскую гостиную, Том застал там лишь своих приближенных. Тягучий мрак обволакивал богато украшенные стены, а из камина лился зеленоватый свет, отбрасывая на лица сокурсников жутковатые тени. Казалось, даже пламя подчинялось змеиной воле, извиваясь, будто готовилось ужалить.       — Ну? — произнес он. — Надеюсь, повод важный, Лестрейндж.       Сокурсники, выглядевшие растревоженными, как стая испуганных ворон, взглянули на своего лидера. Абраксас Малфой, стоявший чуть впереди, шагнул навстречу.       — Мы нашли это, милорд, — прошептал он, протягивая Тому осколок зеркала, в котором отражался лишь призрачный отсвет, — В чемодане Гамильтона.       Едва Том коснулся артефакта, как по коже пробежали мурашки — это было не простое зеркало, в нем чувствовалась чужая, сильная магия.       — Вы копаетесь в его вещах? Занятно, — усмехнулся Том, и губы его сложились в тонкую, хищную линию.       Лестрейндж, нервно переступив с ноги на ногу, неожиданно обратился к нему по имени, что было неслыханной дерзостью.       — Гамильтон ведет себя странно, разве ты не заметил, Том?       Брови Реддла слегка поползли вверх, а взгляд на мгновение стал стальным, заставляя Лестрейнджа поперхнуться. Тотчас же поправившись, он произнес:       — Милорд…       Том не отводил глаз от наглеца. О, как же тот жаждал его внимания, как хотел быть ближе всех остальных, во всех смыслах. Это забавляло Реддла, особенно если Гамильтон замечал этот негласный танец. Вновь обратившись к осколку, староста внимательно пригляделся, а Абраксас, словно подслушав его мысли, произнес:       — Там было лицо Дамблдора, милорд.       На мгновение в холодных глазах Тома вспыхнуло что-то похожее на гнев.       — Хотите сказать… — медленно протянул он, и голос его стал еще опаснее, — Тот, кому я позволил приблизиться… как-то связан со стариком? Хотите сказать, что меня обманули?       Сокурсники в растерянности переглянулись, молчаливо подтверждая его опасения. Они были так жалки в своем страхе.       — Я изучу это, — отчеканил юный лорд, отводя взгляд. — Свободны.       Не оборачиваясь, направился в свою комнату, где, как он надеялся, его ждал Гарри. Но надеждам не суждено было сбыться, комната была пуста.

***

      Кажется, совсем не чувствовую своих ног, когда иду в общую спальню. Это обиталище обычных студентов, простых смертных, а не избранных вроде Реддла, который, наверное, спит в своих покоях старосты, весь такой идеальный и правильный. Здесь же царила тишина, тяжёлая и душная, которую слегка нарушало лишь моё собственное сердце, неистово колотящееся о рёбра, словно пытаясь вырваться на свободу. Зелёные пологи над кроватями утопали в этой тишине, поглощая даже слабый свет.       Словно подчинённый какой-то неведомой силе, ноги несут в умывальную, чтобы охладить пылающее лицо. Зеркало бесстрастно отразило мой собственный кошмар: покрасневшие, влажные зелёные глаза, опухшие губы и до ужаса измождённый вид. И вот это, подумал я с горькой усмешкой, и есть мальчик-который-выжил? Просто позор. Во мне клокотала злость на самого себя, на свою глупость, что я вообще повёлся на этого демона в школьной форме. И что в итоге? Чувствую себя грязным, использованным, словно дешёвый фантик, который выбросили после конфеты.       С силой умылся, словно надеясь, что вода сможет смыть с меня Реддла, а не просто грязь, а потом, не имея сил ни на что другое, поплел обратно к своей кровати, чтобы просто лежать и думать... до самого утра.

***

      Довольно интересно наблюдать за этим мальчишкой: он вот уже целую неделю избегает меня. Эта ситуация, знаете ли, напомнила мне Оливию Хорнби, которая когда-то так же надулась и демонстративно обходила меня стороной после праздничного ужина в Клубе Слизней. Тогда я проигнорировал её трижды, а напоследок и вовсе одарил той самой улыбкой, от которой до сих пор передергивает. Когтевранка так и не простила мне этого.       Я мог бы так же потешаться и над Гарри, но в его глазах я вижу вовсе не обиду, а неприкрытый гнев. Что за причина, подумалось мне, позволяет тебе, Гамильтон, так меня ненавидеть? Неужели ты и впрямь шпион Дамблдора? Хотя ни разу не замечал особого внимания старика к этому слизеринцу.       С тех самых пор, как Малфой рассказал о зеркале, я начал внимательно следить за ним, и однажды мои наблюдения привели меня в его спальню под дезиллюминационными чарами, застав его в панике: он лихорадочно рылся под матрасом, в чемодане, явно ища пропавший осколок. Любопытно, что эта пропажа, кажется, совершенно выбила его из колеи. Осколок, без сомнения, часть целого зачарованного зеркала, какого-то волшебного артефакта. Неужели оно предназначено для связи? Зачем ему связываться с стариком, если тот каждый день мелькает у нас на глазах? И ведь Малфою не померещилось лицо профессора. Всё это становится только интереснее.       В моей памяти всплыли воспоминания пятидневной давности. Поздняя ночь, Выручай-комната, и Лестрейндж стоит передо мной, как провинившийся щенок. Его попытки убедить меня в чём-то казались такими нелепыми, что я не удержался и бросил ему, глядя прямо в глаза:        — Знаете, я уже подозреваю, что весь этот бред вы придумали просто из-за зависти к Гамильтону.       Повисла тишина, и я сразу понял, что попал в точку. Лестрейндж склонил голову, пытаясь скрыть смущение, но Том уже видел его насквозь.       Юноша давно это осознал и принял, сейчас же прокручивая у себя в голове причины этого. Зависть, жгучая и неумолимая, терзала его изнутри, и порой казалось, что он просто сгорит. Слизеринец завидовал их странной близости с лордом, потому что видел, как староста выделяет этого новенького, словно у него не было никаких других последователей, не было их. Всё внимание Реддла было направлено только на него, на этого самоуверенного слизеринца с нелепыми дешёвыми круглыми очками, похожими на те, что Лестрейндж иногда видел на магглах в центре Лондона. Он выделялся, и это его безумно бесило.       До сих пор помнил тот день, когда Гамильтона распределили на Слизерин. Мальчишка, с его до глупости карикатурным вызовом на лице, шёл к их столу, задрав подбородок, словно ему уже успели рассказать об их факультете, и теперь он собирался не просто копировать, а гиперболизировать их повадки. Он сел с краю и оглядел всех вокруг, но, произнеся своё имя, почему-то смотрел только на Тома. Кажется, все ощутили странную паузу между ними в их первую встречу.       С того дня, как этот студент появился в школе, слизеринец стал его буквально ненавидеть. Он видел, как Тёмный Лорд сверлит его взглядом в большом зале, с каким-то постыдно неловким для окружающих голодом. Вальбурга, однажды шутя, сказала своему брату, а Лестрейндж случайно услышал: «Если бы я не знала Реддла, я бы подумала, что он одержим этим юнцом». Его губы тогда скривились в усмешке, и он мысленно согласился, хотя ему и хотелось верить, что Том не может быть одержим никем, кроме своих целей. Не может ведь?       С тех пор не проходило ни одного собрания рыцарей, чтобы Тёмный Лорд не задал вопроса о новеньком. Лестрейнджу было велено следить за Гамильтоном, Малфою — вести себя с ним вежливо. А Долохову велели просто молчать, что уже было поразительным актом дружелюбия с его стороны. С чего такое внимание к этому очкастому? Он просто не мог понять. И его зависть, которую Том так легко разглядел в нём, только росла.       Размышления Лестрейнджа прервал лорд, продолжавший говорить так, что по затылку пробежали мурашки. Выручай-комната тем временем была идеальной копией гостиной Слизерина: зелёные кожаные диваны, камин, в котором мрачно потрескивал огонь, и серебряные кубки, наполненные напитками. Но эта привычная обстановка никак не помогала справиться с напряжением, которое висело в воздухе.       — Мне нужно знать точно, — произнёс староста, вставая с дивана. И прежде чем Малфой успел осознать всю серьёзность его намерения, он направил палочку прямо на него.       — Легилименс, — прошептал он, и сознание слизеринца наполнилось чужим присутствием. Абраксас сначала пытался сопротивляться, но его воля была слишком сильна. Он сполз с дивана и повалился на пол, пытаясь удержать в голове хоть что-то своё, но всё было тщетно. Воспоминания о той находке, о том, как они обнаружили осколок в спальне Гамильтона, словно ожили, показывая всё в мельчайших подробностях.       Реддл возвышался над Абраксасом, который повалился на пол к его ногам, хватаясь за голову, Том вовсе не был аккуратен, он увидел тот самый осколок зеркала, найденный в спальне. На одно-единственное мгновение артефакт мелькнул светом, и в нём отразилась половина лица: голубой глаз и седая бровь. Никаких сомнений быть не могло: это был Дамблдор, но не тот, которого Реддл видел каждый день в Хогвартсе, а гораздо старше, с ещё более усталым и проницательным взглядом.       Очаровательно.       Он, оказывается, опаснее, чем я предполагал, а значит, и намного... ценнее.

***

      Проклятье, кто мог рыться в моих вещах? И самое главное, когда оно пропало? Я ведь уже целых три месяца не выходил на связь с директором после того нашего конфликта. Тогда я был так зол, что чуть было не запустил этот осколок в окно. Тогда я убеждал его, что при Реддле никаких крестражей нет, что нет никакого дневника, что я, словно одержимый, перерыл всю комнату старосты в надежде отыскать эту чёртову тетрадь с чёрной обложкой и вернуться в реальное время. А Дамблдор тогда лишь снисходительно улыбнулся и просто исчез из зеркала.       И зачем, спрашивается, я вообще на это согласился? Желание быть героем, как когда-то подметила Гермиона, действительно жило во мне. После года учёбы под "обучением" этой министерской жабы Амбридж и, конечно же, после смерти Сириуса, я, казалось, был готов прыгнуть в любую пропасть, лишь бы не бездействовать. Дурак.       Взъерошил волосы пальцами, и этот жест отозвался во мне каким-то тёплым, привычным чувством. Отец делал так же, я увидел это в омуте памяти, в воспоминаниях зельевара, и с тех пор неосознанно повторял этот жест, когда волновался или нервничал. Кстати, о зельеваре. Ведь он был единственным, кто тогда высмеял директора с его безумной идеей отправить меня сюда, не считая, конечно, друзей. Все остальные, включая самого министра Скримджера, были готовы чуть ли не на руках отнести меня к этой ебанной арке смерти и закинуть в тысяча девятьсот сорок четвёртый год.       Сейчас мне как никогда понадобилось то зеркало, возможно, для того чтобы снова орать в отражение, в надежде услышать в ответ: «Возвращайся, Гарри». Я больше не хотел видеть этой слизеринской рожи, не хотел играть того, кем я не являлся. Реддл сотни раз уже мог раскусить меня и прикончить избранного до того, как родилось пророчество, вышедшее из уст вечно угашенной хересом Трелони.       Да и плевать, просто заявлюсь к Дамблдору и поставлю его перед фактом: либо он договаривается с этими невыразимцами об отправке меня в будущее, либо я просто сваливаю из школы.

***

      — Где Гамильтон?       Вальпургиевы рыцари коротко переглянулись, ощущая, как напряжение, острое, словно натянутая тетива, заполняет гостиную, куда их созвал Реддл. Тот сидел в своём кресле, казалось, самой своей неподвижностью давя на них, пока пламя в камине отбрасывало причудливые тени на его лицо. Они все явились, но прошло уже двадцать минут, а новенький так и не появился, оставляя за собой неловкую тишину. Абраксас, слегка откашлявшись, словно пытаясь прочистить не только горло, но и мысли, искоса покосился на Антонина. Долохов, сведя челюсти так, что они едва не скрипнули, ответил юному лорду.       — Его нет в спальне, милорд.       Том подался вперед, опираясь локтями о колени, и этот единственный жест заставил всех вздрогнуть. Его голос, холодный и острый, прорезал тишину.       — Давно было пора пометить мальчишку, тогда я бы всегда знал, где он находится.       Лестрейндж едва не задохнулся от этих слов, сжимая колено под столом, что непременно заметил Том. Это была вопиющая несправедливость — чёрную метку ему? Гамильтону, который смел огрызаться и закатывать глаза на Тёмного Лорда, тот кто ни разу не проявлял интереса к их целям? Прищурив глаза, Реддл слегка коснулся носком ботинка лодыжки сокурсника под столом, что был между ними. Юноша на миг забыл как дышать, и радость в глазах тут же отразилась на его лице. От этого Долохов едва не прыснул, вспоминая, как когда-то он пытался пошептаться об этом с Малфоем, спрашивая, трахает ли тёмный лорд этого кучерявого отпрыска знатного рода. На что Абраксас сразу зашипел, чтобы Антонин больше никогда о таком даже не думал.       Очевидно, трахает, решил для себя русский студент.       — Найдите его, — сказал Том, вставая. — Если у Гамильтона есть секреты, мы свяжем его своими тайнами, такими, от которых он больше не сможет быть вне нашего круга.       Юноши переглянулись в ожидании, а Том лишь улыбнулся в предвкушении.