Нежность чудовища

      Поздней ночью в коридорах Хогвартса, где каждый шорох казался эхом тысячелетних тайн, юноша, чьи изумрудные глаза скрывались за круглыми очками, взъерошил непослушные волосы, небрежно шагая по узкому, слабо освещенному проходу. Его целью было нечто неосязаемое, но навязчиво манящее, и в голове звучала только одна мысль, похожая на навязчивый ритм, идущий из самого сердца замка: не та, не тот.       Ему был нужен не просто случайный ученик, а всеобщий любимчик львов, тот, чье падение вызвало бы самый громкий и желанный отклик, способный разорвать тишину замка и откликнуться эхом в самых потаенных уголках его власти.       И вот, прямо навстречу, с ворохом книг, которые, казалось, вот-вот выскользнут из рук, шла Лиззи Грэйд, охотница гриффиндорской команды, худенькая девушка, чья неуверенная поступь по каменному полу резко контрастировала с ее грацией в воздухе, где она порхала, словно созданная для полета. Она шла поздно ночью в башню Гриффиндора, и юноша догадывался, что, вероятно, она была на свидании с тем когтевранцем с седьмого курса, о котором судачили по всему замку. Уголки губ юноши медленно изогнулись в хищной улыбке, предвещающей беду, и девушка растерянно замерла, когда слизеринец преградил ей путь, словно внезапно возникшая тень.       — Лиззи… — негромко произнес он, и в его голосе прозвучало что-то до странного искреннее, но при этом жуткое. — Ничего личного.       Её глаза в ужасе расширились, когда парень направил на неё палочку. Мгновенно вырвавшись, заклинание обернулось невидимыми, сдавливающими путами, что сжали горло девушки, заставив ее беззвучно захрипеть, хватаясь руками за шею и медленно оседая на холодный пол, будто марионетка, чьи нити внезапно обрезали.       Слизеринец с холодным, отстраненным расчетом взирал на это, словно наблюдая за чем-то давно ожидаемым, за предсказуемым финалом чужой драмы. В конце коридора раздался пронзительный крик второкурсницы из Пуффендуя, что, став невольным свидетелем, поспешила скрыться, унося с собой мгновение чистого ужаса. Парень тут же опустил палочку, оставив девушку судорожно ловить ртом воздух, и, прежде чем уйти, бросил напоследок слова, которые легли на ее и без того пораненную душу новым грузом, словно отравленный кинжал:       — Ненавижу грязнокровок.

***

      Двумя неделями ранее.       Том, сидевший в глубоком кресле посреди гостиной Слизерина, сложил пальцы домиком, и его взгляд был прикован к сокурснику, что опустился рядом с ним. В округе замка, казалось, весь мир утонул в бескрайней белизне. Реддл выждал, а потом лениво выдохнул воздух, давая безмолвное разрешение Лестрейнджу говорить, словно ожидая представления.       — Тебе не кажется, что он слишком чист… для нас? — неуверенно начал Таддеус, и его голос звучал так, будто он бросал вызов не только Тому, но и себе, проверяя границы дозволенного.       Брови Реддла дернулись, и в его глазах вспыхнул живой интерес, ведь он, конечно, думал об этом. Всегда должно было быть что-то, какая-то уязвимость, какой-то грешок, за который можно было дёрнуть, словно за ниточку марионетки, чтобы весь механизм пошел вразнос, но у Гамильтона был только один — влечение к старосте. Том никогда не использовал бы это против него, ведь, к своему собственному удивлению, это было взаимно, и эта мысль, странная и нелогичная, вызывала в нем что-то похожее на удовлетворение.       — Ну? — спросил он, сдерживая нетерпение, чтобы послушать, что предложит кудрявый отпрыск знатного рода, чья преданность была ему так приятна.       Таддеус, облизав губы, едва заметно улыбнулся, предвкушая реакцию.       — Я, конечно, не смею ничего предлагать, но… мы могли бы разыграть небольшой театр, скажем так, — прошептал он, и его слова показались Тому пропитанными ядом, сладким и смертоносным. — Гамильтон позарится на львицу.       От этих слов что-то внутри Реддла неприятно кольнуло, словно ледяной осколок вонзился ему прямо в душу, напоминая о чем-то давно забытом или тщательно скрываемом.       — О чем ты? — в голосе Тома прозвучала резкость, которой он не мог скрыть, слишком уж эта идея задела его.       Таддеус, наслаждаясь моментом, облизнул губы снова, растягивая паузу.       — Вся эта вражда между нами и гриффиндорцами может сыграть нам на руку, Том, — проговорил он, и от того, что он осмелился произнести имя Реддла, будучи с ним наедине, в нём чувствовалась гордость, почти трепет.       Реддл, прищурив глаза, протянул руку к юноше и провел большим пальцем по его нижней губе, оттягивая её вниз, будто нащупывал невидимую грань между дозволенным и запретным.       — Ты всегда нравился мне своей сообразительностью, Таддеус, — с нежностью, что была опаснее любой угрозы, произнес он, и на его губах появилась темная улыбка, словно тень от заходящего солнца, предвещающая недоброе.       Лестрейндж поддался ласке, прикрыв глаза, и в этот момент он был лишь воском в руках Тома, готовый принять любую форму, которую тот пожелает, безоговорочно.       

***

      — Ну и где он может быть? — протянул Антонин, догнав меня в коридоре с усталым вздохом, который, кажется, был больше притворством, чем настоящей усталостью, ведь я знал его хитрость.       Я проговорил сквозь зубы, чтобы он наконец отстал, что найду его сам, хотя знал, что этот русский студент был слишком хитёр и знал, за кем поплестись, словно тень. Он знал, что я буду искать усерднее остальных, потому что больше всех ненавидел Гамильтона и хотел разделить мой триумф, насладиться его падением. Реддл велел найти новенького.       — Абраксас пошел в библиотеку, — усмехнулся Долохов, и в его голосе сквозило чистое ехидство.       — Идиот, — пробормотал я, качая головой. — С каких пор Гамильтон пропадает по ночам в библиотеке? Сама мысль об этом была настолько смешна, что я чуть не рассмеялся, но затем снова нахмурился, возвращаясь к серьезности. — Он либо у Дамблдора, либо утопился в озере, одно из двух.       Долохов удивился этому предположению, но молча пошел со мной к кабинету старика. Антонин не знал о находке зеркала и о том, что в нём мелькнула рожа профессора, и это знание давало мне небольшое преимущество, словно тайное оружие в рукаве. Наши шаги отзывались в тишине коридоров, гулким эхом разносясь по пустым проходам, и я радовался, что не встретил сейчас завхоза, который, кажется, снова топил одиночество в огневиски, вспоминая давно ушедшую молодость, полную веселья и беззаботности.       И вот, за поворотом налево, мы увидели его. Гамильтон шел, опустив плечи, словно неся на них весь груз мира. Устал? Или услышал от старика что-то, что ему не понравилось, что-то, что заставило его поникнуть?       — Как тебе ночка? — Долохов преградил ему путь, нависая над ним, словно хищник над добычей.       Гамильтон, с удивительной для меня реакцией, уже держал палочку в руке, направляя её Антонину прямо под подбородок, и тот лишь присвистнул, пораженный такой дерзостью.       — Я же просто спросил, родной, — издевательски улыбнулся русский, его глаза искрились весельем.       — Уйди с дороги, — ответил Гамильтон, не отступая ни на шаг, и его стойкость обескураживала меня. Тёмный коридор, два Пожирателя Смерти перед ним, а Тома рядом нет. Откуда у него такая смелость? Казалось, он бросал нам вызов.       — Не бойся, мальчик, — медленно проговорил я, наслаждаясь моментом. — Староста хочет тебя видеть.       Гарри усмехнулся, направляя взгляд на меня, и в его глазах читалось явное превосходство.       — Да ну? С чего такая честь посылать за мной аж двух псов?       Долохов втянул воздух через нос, его ноздри раздулись, и он уже направил палочку на новенького, готовый сорваться. Его импульсивность не раз вынуждала Тома воспитывать его Круциатусом в Выручай-комнате, и, кажется, это было неизлечимо, словно хроническая болезнь.       — Антонин, — предупредил я, но поздно. Красный луч срывается с палочки Гамильтона, и в этот момент коридор наполняется опасным напряжением, воздух загустел от магии.       Долохов отбивает заклинание в своей неаккуратной манере, и оно с треском ударяется в камень рядом со мной, разбрасывая осколки камня, которые едва не задевают лицо, словно острые лезвия. Я ухожу вбок, чтобы зайти за спину Гамильтона, но он успевает пустить в меня обезоруживающее, которое я тут же отклонил. А пальцы левой руки впиваются в его растрепанную шевелюру и тянут вниз, но острая боль прожигает ладонь, будто её залили гноем бубонтюбера, обжигая кожу. Что за черт? В руке остаются несколько черных волосков.       Антонин взвывает, теряя последние остатки самоконтроля, и кидает в Гамильтона круцио. Дурак. И словно слизеринец этого и ждал, будто давно выучил нас наперед. Его ответ был как у дуэлянта, который тысячу раз тренировался, оттачивая каждое движение, он уходит вниз, почти касаясь плечом пола, и в тот же миг отправляет парализующее, которое сковывает Долохова, будто глиняную куклу, застывшую в движении. Тот падает на каменный пол с глухим стуком. И прежде чем я успеваю все осознать, новенький уже уходит.       Стою, держась за обожженную руку. Боль импульсами отдает в плечо, но я, неспособный оторваться, смотрю только на его спину, исчезающую во мраке. И перед тем как раствориться в темноте, он оборачивается и бросает улыбку, которая обжигает сильнее бубонтюбера. И в этой улыбке было столько превосходства, сколько я привык видеть только у Тома.

***

      Долохов дышал, словно разъяренный бык, и горячий, прерывистый воздух вылетал из его ноздрей в заброшенном классе, что находился недалеко от того самого коридора, где нашел их Том, что еще больше уязвило русского слизеринца, усиливая его унижение. Каждая его мышца была напряжена, словно натянутая струна, готовая порваться. Он был готов сорваться, чтобы послать Аваду прямо в спящего сейчас Гамильтона в общей спальне, не дожидаясь рассвета.        Том смотрел на нас, склонив голову набок, и его взгляд был отстраненным и ледяным, пронизывающим до костей. Рядом с ним стояли Малфой, Мальсибер и Эйвери, и последний из них не скрывал злорадства, тонкой, ядовитой улыбки. Он недолюбливал Антонина, потому что тот в младших классах не раз задирал его грубой силой, используя своё физическое превосходство.       Долохов поймал его ухмыляющуюся рожу, и его ярость выплеснулась наружу, заставляя ринуться вперед, готовый разорвать Эйвери в клочья. Но в ту же секунду мощный щит, посланный Томом, отбросил их на три метра друг от друга, словно невидимая стена встала между ними.       — Антонин, — вкрадчиво произнес Том, его голос был тих, но в нем звенела скрытая угроза.        — Ты уже готов сражаться руками, как маггл? С наследником чистокровного дома?       Долохов, взяв себя в руки, встал и склонил голову, осознавая свой промах.       — Это всё он, милорд, — проговорил он сквозь зубы, пытаясь сдержать кипящую ярость. — Гамильтон. Он… он…       — Он победил вас школьной программой, ты это хочешь сказать? — голос Тома был тих, но звучал опаснее любого крика, каждое слово было отточенным лезвием.       Слизеринец совсем растерялся, не зная, что ответить. Я решил вставить слово, чтобы сгладить его унижение и показать свою проницательность, свою способность видеть дальше очевидного.       — Мы его недооценили, милорд, — начал я. — То, как он вел себя на общих тренировках, было совсем другое. Он был… обычным.       — Либо у него сработали инстинкты, либо… — Том протянул, задумчиво прищурившись.       — Либо он притворялся слабым, — договорил Том, и в его глазах блеснул хищный огонь, осознание нового уровня опасности.       Он осмотрел всех внимательным взглядом, проникающим в самую душу, и я почувствовал, как он останавливается на мне, задерживаясь дольше обычного. Я подошел ближе и отдал ему драгоценные несколько волосков, что вырвал с головы этого выскочки.       — Отлично. Все свободны, Таддеус, останься.

***

      — Вставайте, мистер Гамильтон.       Сон выдернули из-под меня, как скатерть со стола, резко и безжалостно. Чьи-то руки тряхнули за плечи, и я, еще влекомый вязкими остатками сновидений, медленно поднялся, пытаясь понять, где нахожусь и что за блядство вообще происходит, сознание с трудом цеплялось за реальность.       — Что случилось? — промямлил я, еще не до конца осознав происходящее, голос звучал хрипло и неуверенно.       Передо мной предстала общая спальня Слизерина: тяжелые шторы, плотно задернутые, чтобы не пропускать бледный рассвет, запах камня и сырости, витающий в воздухе, а у моей кровати стояли трое преподавателей, их фигуры казались грозными силуэтами в полумраке. К моему невероятному раздражению, одним из них был Дамблдор, чье присутствие всегда предвещало нечто неприятное. Профессор Вилкост держала меня под локоть, вцепившись так, что её пальцы словно вплавились в кожу, оставляя неприятное ощущение.       — Галатея, — мягко, но с заметной сталью в голосе, произнес профессор трансфигурации. — Уберите руки. Пусть он сначала ответит.       Вилкост поджала губы, нехотя выпустила мою руку и отошла, всем своим видом выражая недовольство. За ее плечом я заметил Лиззи Грэйд, охотницу гриффиндорской команды. Она стояла с влажными глазами, глядя на меня так, будто вместо лица у меня зияла пустая впадина, а зрачки вытянулись в кровавые щели, ее взгляд был полон ужаса и отвращения. Я нахмурился, переводя взгляд на Дамблдора, предчувствуя худшее.       — Гарри, — произнес он тоном, в котором сквозила натянутая серьезность, словно струна, готовая лопнуть, — мисс Грэйд рассказала нам о тревожном происшествии. Она утверждает, что вы напали на нее несколько часов назад. Девочку нашел завхоз, в слезах.       — Что за бред? — сорвалось у меня резче, чем следовало, слова вылетели сами собой, полные возмущения.       — В любом случае, — Дамблдор чуть повел подбородком, словно это был конец дискуссии, — мы не будем устраивать допрос здесь. Пройдем в директорский кабинет.       «Допрос, черт возьми». Чистейшая месть, я знал это. Всё из-за вчерашнего — из-за того, что я сорвался в его кабинете, когда он запретил мне сказать хоть слово о будущем, закрыв эту тему наглухо. А потом, как крышкой гроба, закрыл тему, не позволив объясниться, оставив меня наедине с недомолвками. И снова обвинения, снова эта удушающая несправедливость, словно я вернулся на пятый курс, где Амбридж с пристрастием допрашивала меня, наслаждаясь моим дискомфортом. Мы двинулись к кабинету. Выходя, я с неприятным удивлением отметил, что в спальне я был один, ни одного из «псов» не было на своих местах. «Стало быть, что-то устроили», — пронеслось в моих мыслях, и чувство надвигающейся беды усилилось.       Полчаса я оправдывался, словно был обязан доказывать свою невиновность, хотя, по сути, вся тяжесть доказательств лежала на самой «пострадавшей» и на кричащей на меня Вилкост, чье лицо было искажено злобой. В конце я сорвался на крик, не выдержав напряжения:       — Вы с ума сошли! С чего мне ее душить?!       — Потому что вы — слизеринец! Вы… — начала Вилкост, ее голос звенел от негодования.       — Галатея, — прервал ее Дамблдор, теперь уже жестче, его голос был как хлыст.       В этот момент в кабинет вплыл сонный Слагхорн, чья фигура казалась неожиданным пятном в напряженной атмосфере.       — Боги, мальчик мой… Том не мог до меня достучаться… — он замялся, с видимым смущением пояснив, что позволил себе медовухи перед сном и потому проспал слишком крепко, его щеки покраснели.       — Галатея, — сказал он уже другим тоном, полным авторитета, — отойдите от моего студента.       С этими словами он протиснулся между нами и, к моему крайнему раздражению, взял меня за подбородок, рассматривая, как лекарь после дуэли осматривает раненого, его взгляд был проницательным.       — Он совсем бледный, Альбус. Что вы с ним делали?       Опустив руку, Слагхорн повернулся к Дамблдору, но прежде, чем тот успел ответить, из кресла раздался вялый, незаинтересованный голос Диппета:       — Исключить. Неприемлемо. В моей школе…       — Не припомню, директор, — медленно произнес Дамблдор, чуть приподняв брови, его глаза блеснули, — чтобы вы столь поспешно соглашались рассматривать и мои предположения о причастности Реддла ко многим неприятным событиям в Хогвартсе.       Диппет чуть не захлебнулся воздухом, наконец полностью приходя в себя, его лицо покраснело.       — Том — лучший ученик, Дамблдор. Ваша предвзятость к Слизерину очевидна! — это было так нелепо, до смешного абсурдно. Он защищал этого человека, настоящего убийцу, хотелось рассмеяться ему в лицо, да только тело онемело, предательски отказываясь двигаться. Знал бы он, кого защищает.       Дверь отворилась, и в кабинет вошел староста, ровный, аккуратный, как картинка из брошюры для родителей, безупречный до тошноты.       — Профессора. Директор, — вежливо кивнул он, слегка опустив подбородок, и этот елейный тон заставил меня поморщиться, словно от кислого вкуса.       — Мне пришлось разогнать шестикурсников по спальням, они устроили матч по плюй-камням в заброшенном кабинете.       Я едва не прыснул, потому что это было настолько нелепо, до глупости очевидно. Серьезно? Он даже не утруждался придумать правдоподобную ложь, настолько он был уверен в своей безнаказанности.       — Прошу простить за опоздание, — продолжил он, — случай с Гамильтоном вопиющий и требует, полагаю, моего вмешательства. Давала ли мисс Грэйд какие-либо показания, кроме слов?       Дамблдор выдохнул, не сводя прищуренного взгляда с его лица, словно пытаясь прочитать мысли.       — Как раз собирались ознакомиться с фрагментом памяти, Том, — мягко, с едва заметным нажимом на имя, произнес он, будто проверяя реакцию.       Плоская серебристая чаша выплыла из шкафа, сверкая в тусклом свете. Омут памяти. Лиззи подошла ближе, и я видел, как ее руки дрожат, словно листья на ветру. Дамблдор вытянул из ее виска тонкую серебристую нить, что мерцала в воздухе, а Диппет и Слагхорн почти синхронно нырнули в память, исчезая в ее глубинах. Они вернулись через несколько минут, ошарашенные, с пустыми глазами, словно увидевшие нечто невообразимое. Слагхорн то открывал, то закрывал рот, будто не знал, что сказать, слова застряли в горле. Том стоял с лицом заботливого старосты, чуть нахмуренным от «обеспокоенности», прекрасно отыгрывая свою роль.       — Можно и мне взглянуть, директор? — спросил он, как будто просил попробовать пирог, а не чужую судьбу, его голос был до того небрежен.       — Д-да, мой мальчик, пожалуй.       Диппет посмотрел на меня так, будто уже видел мой чемодан у порога, его взгляд был полон осуждения. Мне хотелось орать, кричать во весь голос, но я знал, что крик будет только подтверждением для них, доказательством моей вины. Подстава, чистая, до мерзости аккуратная подстава. Я встретился взглядом с Дамблдором, но он лишь кивнул на омут, побуждая меня последовать за остальными.       Я встал и подошел к серебряной глади, и мы с Реддлом нырнули вместе, погружаясь в чужую память. Темный коридор, факелы дрожат на стенах, отбрасывая причудливые тени. Навстречу Лиззи идет… я. Точнее, тот, кто выглядел как я, но двигался с неестественной для меня грацией. Он шел так, как я никогда в жизни не ходил, идеальная осанка, шаги медленные, уверенные, словно хищник, вышедший на охоту. Пара холодных фраз, и Лиззи хватается за горло, ее лицо искажается в немой агонии. Внутри всё сжалось, пальцы дернулись к карману, будто я мог выхватить палочку и защитить ее, хотя разум кричал, что это всего лишь память, лишь эхо прошлого. Том рядом нахмурился, заметив мою инициативу защитить девчонку, словно это было что-то, что ему не нравилось.       — И что ты будешь с этим делать? — произнес он так, будто говорил о погоде, о чем-то совершенно обыденном.       Не могу оторвать взгляд от девушки, ее беззвучные судороги были невыносимы. Даже зная, что она выживет, я чувствовал, как горло сжимается, как будто и мне перекрыли воздух, лишив возможности дышать. И эта ненависть к тому, кто носил мое лицо, в ту же секунду переместилась на Реддла, он был источником всего этого.       — Кто это? — вырвалось резко, почти с ревом, голос был полон ярости.       Он подошел ближе, навис сверху, уголки его губ дрогнули в улыбке, полной коварства.       — Это ты. Разве не видишь?       — Отвечай, кто это, — выдавил я по слогам, чувствуя, как пальцы сжимаются в кулак, готовые ударить.       — Не знаю, — равнодушно пожал плечами, и в этот момент за спиной раздался женский вскрик, девочка с Пуффендуя, случайная свидетельница, поспешно убегала, едва взглянув на сцену, охваченная паникой.       Нас вытолкнуло обратно в реальность. Том уже принял лицо безупречно удивленного свидетеля, его глаза были распахнуты, словно он только что осознал произошедшее, а я смотрел на него так, что, казалось, взгляд прожжет дыру, обнажая его истинное нутро. В голове роились мысли, сталкиваясь и переплетаясь, но там же тлел и гнев, готовый вырваться наружу, уничтожая все на своем пути.       — Это действительно он, директор, — произнес Том, его голос был полон фальшивой уверенности.       И от этих слов в груди стало совсем хреново, словно ледяная лапа сжала сердце.       Я уже не слушаю, как спорят профессора, и даже то, что Дамблдор встал в мою защиту, не могло меня удивить, это было лишь слабым утешением в океане отчаяния. Мои мысли занимал лишь он один, Том, его образ преследовал меня. Как легко я доверился ему, поддался его очарованию, и как быстро жизнь проучила меня за эту наивность, швырнув в лицо холодную правду. Глядя на Тома, на его приятное лицо, на длинные пальцы, держащие перо с изяществом, на черные глаза, в которых можно утонуть, было слишком просто забыть, кем он станет, во что превратится. Я чувствовал, как во мне живет какая-то двойственность, когда пытался ругать себя, говорить, чтобы я помнил: он чудовище, он уже убивал и скоро убьет и Реддлов, подставив своего дядю, он чудовище, шептал я перед сном, но во снах видел лишь тьму его красивых глаз, манящую и опасную.       — …требую, директор! — снова перешла на крик Вилкост, ее голос был пронзителен и полон негодования.       Профессор всегда была благосклоннее к гриффиндорцам, ценя их качества: храбрость, благородство, безрассудство. Было мерзко от ее взгляда, полного презрения. Я, пришедший сюда, бросив прежнюю жизнь, разлучившись с друзьями на долгий срок, я тот, кто проявил храбрость, присущую львиному факультету, теперь был в глазах профессора по защите от темных искусств всего лишь незаконорожденным отпрыском французского рода, грязнокровкой в ее чистых глазах. Я был стереотипным слизеринцем, и от этой мысли было отвратно, словно от прикосновения к чему-то липкому и грязному.       Отвожу взгляд, но все же решаюсь посмотреть на мерзавца. Реддл стоит рядом со Слагхорном, сочувственно глядя ему в лицо и поддакивая каждой реплике декана, словно заботливый сын. Казалось, еще немного, и любимчик школы начнет разминать плечи профессору зелий, чтобы еще больше показать свою поддержку, свою безграничную преданность. Вот же…       — …моей защитой! Или я ухожу в отставку! — заявил Дамблдор, отчего все затихли, пораженные такой решимостью, а Реддл улыбнулся едва заметно, словно предвкушая победу. Я заметил, потому что сверлил его взглядом, пытаясь разгадать его мысли.       — Мальчик останется, истинный виновный будет найден, — бросил профессор и ушел, его слова гулким эхом разнеслись по кабинету. Последнее слово осталось за ним, как всегда. Диппет поднял глаза к потолку и смахнул усталость со лба, его лицо было измождено.       — Оставляем мистера Гамильтона, — проговорил он усталым голосом, словно каждое слово давалось ему с трудом. Было видно, что он уже хочет вернуться в покои и продолжить сон, забыться в блаженном небытии.       — Пошли, — сказал Том, взяв меня под локоть, его пальцы сжали мою руку.       Да что он себе позволяет? Мне хотелось оттолкнуть его, отдернуть руку, но под пристальным взором Вилкост я молча пошел, не желая устраивать сцену. Дверь за нами закрылась, скрыв профессоров, которые, скорее всего, остались перемыть кости Дамблдору и снова поссориться, продолжая свой извечный спор.       — Отвали, — я выдернул руку, но Том перехватил ее грубее и притянул меня к себе, его хватка была сильной.       — Не та ситуация, чтобы кусаться, змейка.       Я неосознанно прыснул, переспрашивая, в словах Тома было что-то одновременно ироничное и обидное.       — Змейка?       — Ядовитая, вредная, та, что обижается, если недостаточно погладить, — усмехнулся Том, отходя к окну и прислоняясь к подоконнику, его фигура была окутана полумраком.       Я фыркнул, как задетая лошадь, отворачиваясь.       — Кто это был? Долохов? — его брови поползли вверх, и я понял, что сказал хуйню.       — Гарри, может, ты и был туговат, но сейчас это уже слишком.       — Отвечай, — мой голос был нарочито грубым, я пытался выглядеть неприступным. Я мысленно дал себе метлой по голове за то, что начинал оттаивать от его улыбки, поддаваться его чарам.       — И как Дамблдор мог выбрать тебя шпионом? — спросил он медленно, ковыряя пальцами узор на подоконнике, а затем посмотрел на меня, и в его взгляде читалось чистое знание.       Внутри все ухнуло вниз, словно бездонная пропасть разверзлась. Краска схлынула с лица, оставив его мертвенно-бледным. Он не мог знать. Мои воспоминания о событиях в девяностых были полностью скрыты невыразимцами, защищены сильными ментальными блоками, которых я сам никогда не смог бы создать, они были моей крепостью.       — Бред не неси.       Том ухмыльнулся на эти слова, его улыбка была холодной и насмешливой.       — Бред не неси… — проговорил он, повторяя за мной, смакуя каждое слово.        — Гарри, твоя речь очень… пошлая… не похожая на нашу.       Сука.       Том вздохнул, словно ему было скучно.       — Ах, кстати, — он достал из-под мантии осколок зеркала, что мерцал в его руке. — Интересная вещица, расскажешь?       Всё. Болван. Идиот, — мой мир рухнул в одно мгновение.       — Отдай, — сказал я, сделав два шага к нему, голос звучал хрипло.       Реддл вытянул руку выше, чуть склонился и задел мою щеку губами, его дыхание опалило кожу. Я отстранился, как обожженый.       Шлёп.       Глаза Тома расширились от удивления, когда я наградил его красивое лицо пощечиной. Не то чтобы я прям был зол, нет, я был зол, но на себя, на свою наивность. Мне нужна была дистанция, чтобы больше не подпустить его, чтобы не совершить былую ошибку, чтобы разорвать эту связь.       — Я ведь хотел по-мирному, — отрезал Том холодно, его голос был ледяным, и, не оглядываясь, ушел, растворяясь в коридоре, оставляя меня наедине с хаосом своих мыслей.