Нежность чудовища

      Каждый шаг по направлению к Большому залу на завтрак ощущался как марш на эшафот, хотя и позолоченный светом десятков тысяч свечей, парящих высоко под зачарованным потолком. Сотни глаз, казалось, были прикованы именно к нему, к каждому его движению, оценивающие, осуждающие, любопытные. Каждый шорох, каждый шепот среди галдящей толпы студентов, привыкших к утренней суете, отдавался в его голове гулким эхом, словно предвестник неотвратимой катастрофы.       Ранний час лишь усугублял ощущение всеобщего внимания, от которого хотелось провалиться сквозь пол. Он ещё не успел опуститься на скамью за слизеринским столом, ещё не почувствовал дерево под рукой, но уже нутром ощущал, каким будет этот день – долгим, мучительным, полным скрытых угроз и открытых неприязней.       Перехватив поудобнее лямку старого, изрядно потрепанного рюкзака, Гарри осторожно обошёл стол Когтеврана, где, на удивление, царила непривычная тишина, нарушаемая лишь редким шелестом пергамента и приглушенным шепотом. Он приземлился на скамью, оказавшись рядом с Вальбургой, и уже приготовился к очередной порции насмешек или холодного игнорирования, но, к своему прискорбному удивлению, она повернулась к нему, её обычно надменное лицо слегка смягчилось.       — Доброе утро, — негромко произнесла она, и эта вежливость была настолько неожиданной, что Гарри вздрогнул. — Мне понравилась твоя вчерашняя выходка.       Она что, издевается? Или это часть какой-то игры? Он немедленно отреагировал, пытаясь откреститься от обвинений, которые, казалось, витали в воздухе вокруг него, цепляясь за каждый волосок.       — Это был не я, — прошипел он сквозь зубы, слова вылетали сквозь сжатые губы, полные отвращения и бессилия.       Вальбурга, кажется, даже не слушала. Она лишь пожала своими тонкими, изящными плечами, и в её глазах мелькнула тень равнодушия, прежде чем она отвернулась к сокурсникам, поглощенная свежими сплетнями и заголовками «Ежедневного пророка».       Гриндевальд, гласили газеты, становился всё наглее, его тень расползалась по всей Европе, оставляя за собой след хаоса и разрушения, словно он насмехался над беспомощностью министерства магии, играя с ним, как кот с мышью. Ему же, Гарри, в этот момент было наплевать на Гриндевальда. Его занимала лишь собственная война, которую, как ему казалось, он проигрывал с каждым новым рассветом, с каждым новым обвинением.       Сесть спиной к залу было очевидной ошибкой, почти самоубийственной, которую он, как последний идиот, немедленно совершил. Он чувствовал себя обнажённым, уязвимым, словно мишень на тире. Внезапно, откуда ни возьмись, над его головой нависла тень, а затем что-то грубое, шершавое сдавило шею. Какой-то громила с Когтеврана, чьё лицо было искажено праведным гневом и отвращением, накинул на него шарф, сжимая горло до болевых судорог. Воздух мгновенно стал вязким, горячим, не желающим проходить сквозь сдавленные легкие.       — Вот что она чувствовала, ублюдок, — прорычал он прямо в ухо, и каждое слово было наполнено чистой, неприкрытой ненавистью.       Он был почти прав, ну, насчёт последнего. Руки слизеринца отчаянно заскребли по плотной ткани, пытаясь разорвать путы, а перед глазами плыли цветные круги.        По легенде, которую так легко принял Хогвартс, Гарри считался незаконорожденным бастардом, подкинутым в Хогвартс мачехой, которая уже не выносила его вид, его присутствие отравляло её жизнь. Легенда, надо сказать, была на удивление интересной, почти правдоподобной. И документы подтверждали её, за что можно было сказать спасибо Кингсли, который так ловко подстроил его появление в этом времени.       Едва прошло несколько секунд. Сквозь пелену надвигающегося головокружения, Гарри почувствовал, как чьи-то руки хватают нападавшего, оттаскивая его прочь. Слизеринцы, его сокурсники, неожиданно встали на его защиту.       Том, который до этого сидел с невозмутимым лицом, теперь напустил на себя оскорблённый вид от праведного гнева, его брови были нахмурены, а губы поджаты в демонстративном осуждении. Он поднял руку, и его голос, на удивление громкий, разнёсся по залу, оглашая приговор:       — Пятьдесят очков с Когтеврана!.       Это вызвало бурю негодования за столом орлов, их крики протеста едва не заглушили остальные звуки. Лицемер. Гарри знал, что Том сделал это только потому, что директор, наблюдавший за сценой с учительского стола, внимательно следил за каждым его движением. Это была чистая, незамутненная показуха.       Тяжело отдышавшись, все еще ощущая фантомную боль в горле, Гарри жадно глотнул тыквенный сок, который так кстати, словно по волшебству, подала ему Вальбурга, её рука была на удивление бережной. Том, удостоверившись, что все успокоились и его авторитет незыблем, снова опустился на скамью, его глаза блеснули зловещим огоньком. Он наклонился к своим ближайшим соратникам, едва слышно проговорив, но так, чтобы Гарри уловил каждое слово:       — О, это только начало, друзья мои.       Холодок пробежал по спине. Чего он хочет от него? Какую новую, изощренную игру задумал? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неотвеченный.

***

      Эти два дня обернулись сущим кошмаром, каждый час которого был пропитан ощущением удушливого дежавю. Он будто вернулся в прошлое, в душные коридоры маггловской школы, где снова столкнулся с дружками Дадли, с их толстопузым предводителем и свитой, жаждущей чужого унижения. Вот только на этот раз «дружков Дадли» было десятки, их лица мелькали повсюду, их шепот преследовал, их взгляды прожигали насквозь. Каждый мускул ныл от напряжения. Он, похрамывая, тянул ноги по бесконечным коридорам, возвращаясь из библиотеки в спасительные подземелья, и с каждым шагом гадал, кого встретит на этот раз, какая новая засада ждет его за очередным поворотом.       Вся эта херня, это гнилое противостояние между слизеринцами и гриффиндорцами, разгоревшееся до белого каления после «его» нападения на Лиззи Грэйд, теперь достигло апогея. Он должен был докопаться до истины, разорвать этот узел лжи, узнать, кто это сделал, пользуясь его лицом, его именем. Ему отчаянно хотелось поймать каждого пса Реддла поодиночке, применить к ним легилименцию, вырвать правду из их извилин, но возможности не было, потому что они ходили исключительно группой, словно стая голодных шакалов.       Благо, что благородный факультет, этот оплот львиной гордости и рыцарства, не опускался до тёмных проклятий, ограничиваясь маггловской грубостью, грязными толчками в плечо, подножками и оскорблениями, брошенными из-за спины. Его и так пошатнувшаяся репутация, висевшая на волоске, упала ещё ниже, когда вчера вечером его зажали в углу два шестикурсника, их лица были искажены злобой и чувством праведной мести. Один из них, схватив его за лицо, пытаясь унизить, внезапно отшатнулся, прижимая к себе руку, его глаза расширились от неожиданности и боли. Сильный ожог, такой же, как в ту ночь боя с Лестрейнджем и Долоховым, да вот только он ничего не делал, не произносил заклинаний, не поднимал палочки. И как объяснить Вилкост о какой-то «материнской защите», о тех, ужасающих условиях, при которых он получил эту проклятую защиту? Это было просто невозможно.       Слизерин, конечно, лишился ста очков за этот инцидент, за «неудавшуюся атаку», но, несмотря на это, студенты, не входящие в ближний круг Реддла, неожиданно отнеслись к нему благосклонно, почти сочувственно. Придурки. Неужели они верили в эту показуху? Том же игнорировал его взгляд, пронзительный и полный ненависти, будто он ему уже сдался, будто его сопротивление было не более чем мимолетным капризом, недостойным внимания.       Он завернул в знакомый, полутемный коридор, ведущий в их общую гостиную, тихо озвучил пароль, и тяжелая каменная дверь бесшумно отворилась. Было уже очень поздно, за полночь, и он надеялся посидеть у камина в одиночестве, погреться у огня, отбросив хотя бы на мгновение груз последних дней, но там, в одном из глубоких кожаных кресел, дремал Лестрейндж, его голова склонилась набок, а дыхание было ровным. Закатив глаза, Гарри уже хотел поплестись в спальню, рухнуть на кровать и забыться в тяжелом сне, как вдруг услышал, словно из полусна:       — Ну как тебе на Слизерине?       Гарри резко обернулся, намереваясь послать его куда подальше, но вместо этого, повинуясь какой-то ироничной прихоти, произнес, растягивая слова:       — О, это честь для меня. Быть среди вас.       Ядовитая, почти болезненная улыбка искривила его губы, отражая внутреннюю горечь.       — Язвишь? — голос Таддеуса был тих, но в нем слышался легкий привкус веселья.       — Нет, — отрезал Гарри, его взгляд был холоден.       Таддеус медленно разминал шею после неудобной позы во сне, его суставы хрустнули, и тут до Гарри дошло, словно вспышка озарения. Он ждал его, оттого и уснул в гостиной, жертвуя сном ради этой ночной беседы.       — Что хотел? — спросил Гарри уже с ноткой любопытства, несмотря на усталость, что пронизывала его до костей.       Таддеус медленно оглядел его с ног до головы, словно самый скучный, запыленный артефакт в Горбин и Бэркес, оценивая каждый изъян, каждую складку на одежде, и с легкой усмешкой произнес:       — Взлетать быстро, правда? У ног Тома.       Избранный не мог понять, было ли это оскорбление, едкая шутка или какое-то предупреждение. В груди что-то неприятно сжалось.       — Следи за языком, — прорычал он, и в его голосе прозвучало предупреждение. — У его ног — это ты.       Лестрейндж, глянув на пляшущие искры в камине, будто ища в них ответы, сказал с задумчивостью:       — Интересно, — облокотившись на подлокотник, его глаза сузились. — Как быстро ты начал заполнять его вечера.       — Чьи вечера? — спросил Гарри, хотя уже догадывался, куда клонит этот змей.       — Тома, — ответил он без малейшей паузы, словно имя уже было на языке, привычное и часто произносимое. — Я ведь знаю, сколько у него свободного времени… и на что он любит его тратить. Гарри замер, развернувшись к нему всем телом, словно ожидая удара.       — Понимаешь, — продолжил Таддеус, его голос стал чуть тише, доверительнее, но от этого не менее ядовитым, — у некоторых привычки формируются годами. И ломать их трудно. Тем паче, когда речь о том, что приносит удовольствие.       — Это что сейчас было? — спросил Гарри, стараясь, чтобы голос звучал ровно, чтобы ни одна нотка не выдала его беспокойства, его внезапного, леденящего страха.       Он пожал плечами, криво улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла:       — Мы с ним… давно знаем друг друга. Очень близко. Иногда ближе, чем друзья. Ты, пожалуй, догадываешься, о чём я.       Гарри почувствовал, как внутри холодно сжалось, словно ледяная рука стиснула его сердце. Он был, конечно, лжец и лицемер, этот Лестрейндж, но что, если в его словах была хоть капля правды? Что, если его яд был не просто вымыслом, а горькой истиной? Его уверенность, его язвительность, всё, что делало его им самим, пошатнулось, рассыпалось в прах, и он почувствовал себя обнажённым, уязвимым, словно сняли последнюю защиту.       Таддеус откинулся назад в кресле, его взгляд был прикован к Гарри, наслаждаясь его замешательством:       — Так что, Гамильтон… если он вдруг проявляет к тебе особое внимание, знай — ты не первый, кто видел, как он закатывает глаза от удовольствия.       Огонь в камине треснул, выбрасывая в воздух ворох искр, и тишина между ними стала вязкой, почти осязаемой. Лестрейндж чуть наклонил голову, будто проверял, как он это проглотит, как эта информация осядет в нем.       — Спокойной ночи, — бросил он, и в его голосе слышалась легкая, едва уловимая насмешка.       Гарри ушел, чувствуя, как каждый его намёк впивается ему под кожу, словно крошечные, отравленные иглы, распространяя холод и сомнения по всему телу.       Осколки слов Лестрейнджа, словно невидимые занозы, впивались в его сознание, иррационально и болезненно. Каждое из них пульсировало, разрастаясь, отравляя воздух вокруг Гарри, заставляя весь мир казаться ещё более враждебным. Он знал, что Лестрейндж лжец, знал его натуру, но этот конкретный яд казался слишком реальным, слишком болезненным, чтобы просто отмахнуться. Ярость, смешанная с глубоким, гнетущим ощущением предательства, нарастала внутри, подобно шторму, готовому вот-вот разразиться и поглотить его. Он не мог понять, был ли это хитрый ход, очередная попытка вбить клин между ним и Томом, или же в словах Таддеуса содержалась крупица жуткой, отвратительной правды. И если это правда…        Он не мог спать. Мысли вихрем неслись в голове, сталкиваясь друг с другом, не давая покоя, подобно беспокойным духам. Единственный, кто мог пролить свет на эту грязную паутину лжи, был Том Реддл. Только он. И это осознание, на удивление, не пугало, а скорее разжигало в нём холодную, сосредоточенную решимость. Ему нужны были ответы.       Ему нужно было видеть его. Сейчас. Желание получить ответы, узнать, что за театр разыгрывается вокруг него, было сильнее любой усталости, любой боли, даже похрамывающей ноги. Он почти бежал по коридорам, его сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Путь вёл только в одно место — комнату старосты. Он не стучал. Просто потянул ручку, но дверь оказалась заперта. Дыхание сбилось. Тома не было в спальне, не было в самом очевидном месте. Где же он мог быть?       Скрипнув зубами от досады, он вытащил из мантии потёртую Карту Мародеров. "Торжественно клянусь, что замышляю только шалость", — пробормотал он слова, и на пергаменте проступили извилистые линии коридоров, мельчайшие надписи и, конечно же, крошечные движущиеся точки — обитатели замка. Проверить каждую потенциальную точку в Хогвартсе? Это было безумие. Однако, после всех его недавних встреч, нарываться на Долохова или любого другого «пса» Реддла ему не хотелось совсем.       Библиотека. Он там. Он был идеальным студентом, даже если и был чудовищем. Гарри внимательно следил за картой, выбирая маршрут, где коридоры были бы пусты, или по крайней мере, не изобиловали вражескими точками. Он скользил по теням, стараясь быть бесшумным, словно ночной призрак. И вот, когда ему показалось, что он почти добрался до цели, его взгляд упал на карту, и в груди что-то ёкнуло. Две крошечные точки. Прямо по курсу. Проклятье. Две точки, движущиеся синхронно, приближались. Пара гриффиндорцев из седьмого курса, их имена, как ни странно, не имели значения.       Он хотел было уже зайти в пустой класс, дверь которого едва заметно приоткрылась, скрыться от них, но они были слишком быстры, слишком наблюдательны. Мгновение — и его сердце пропустило удар. Они увидели его. Секунда, другая, и из-за угла вырвался ослепительно-красный луч.       Дыхание выбило из легких, когда он, парализованный, рухнул на холодный каменный пол. Тело, внезапно ставшее чужим и непослушным, с глухим стуком встретилось с твердыней, и по позвоночнику пробежала волна пронизывающей боли. Рука, словно вывернутая в неестественном, уродливом углу, так и застыла за спиной, где мгновение назад пыталась нащупать палочку. Бесполезно. Теперь он был всего лишь беспомощной, обездвиженной мишенью.