Нежность чудовища

             Над ним навис гриффиндорец с россыпью веснушек на бледном лице и копной каштановых волос, падающих на лоб. Зак Стейлен. Его лицо было искажено гримасой праведного гнева, глаза горели холодным огнём. Он грубо, почти болезненно, схватил за подбородок слизеринца, потянув вверх, и притянул к себе, заставляя смотреть прямо в эти ненавидящие глаза.       — Как же вы однотипны, — прорычал Зак, и в его голосе сквозило чистое презрение, словно Гарри был всего лишь отвратительным насекомым.       — Вы, слизеринцы. Все до скучного предсказуемы. Напасть на девчонку и обозвать грязнокровкой. Много ума не надо, да?       Гнев Гарри, горячий и удушающий, склубился под кожей, но всё, что он мог делать, это молча ждать своей участи, стиснув зубы до скрежета. Его тело было пленником, но разум… разум всё ещё горел яростью.       — И что делать, Зак? — раздался второй голос, принадлежавший светловолосому семикурснику по имени Эдд, стоявшему чуть позади, его лицо было менее выразительным, но взгляд не менее холодным.       — Заноси туда, — коротко бросил Зак, и Гарри почувствовал, как его тело, всё ещё парализованное, подхватывает невидимая сила. Его левитировали в пустой класс, тот самый, в который он ранее хотел зайти, спасаясь от них.       Что они собирались сделать? Какую новую пытку для него приготовили? Страх, холодный и липкий, сдавил горло.       Зак, сняв с него парализующее заклинание, тут же сменил его другим – Инкарцеро. Веревки, плотные и жёсткие, мгновенно вырвались из кончика его палочки, крепко прижимая Гарри к стулу, связывая его руки и ноги. Он дернулся, но путы лишь сильнее врезались в кожу.       — Выслушайте… — вырвалось у Поттера, слова были хриплыми, мольба смешивалась с отчаянием, но Эдд не дал ему договорить.       — Делать больше нечего, как слушать змей, — усмехнулся светловолосый семикурсник, подходя ближе, и в его глазах блеснуло предвкушение.       — Мы будем бить тебя долго, по самым жёстким местам. А затем сотрём следы и начнём снова. Усмешка Эдда была холодной, зловещей.       — Лиззи не может спать до сих пор. Скоро матч со Слизерином. Так значит, вы действуете?       Матч? Квиддич? Гарри захотелось засмеяться, истерически, до боли в животе. Это было последнее, о чем бы он подумал, последнее, что занимало его мысли в этом кошмаре. Они были так беззаботны в своей праведности, так наивны, что весь мотив слизеринца, который, по их мнению, напал на Лиззи, свели к предстоящей игре. Болваны.       — Послушайте, это не я, — сказал Гарри сквозь зубы, чувствуя, как его слова разбиваются о стену их предубеждений. Он знал, что доказать он ничего не может, но и обвинения в нападении на девушку были отвратительны, невыносимы.       Предвидя возможные ожоги, парни намотали на кулаки ткань, которую оторвали от своих мантий.       Мрази.       Первый удар пришелся в ребра. Глухой, резкий, он выбил воздух из легких, и Избранный согнулся, не строя из себя стойкого героя. Боль была острой, пронзительной, от неё темнело в глазах. Давно он не получал такой грубой физической силой, такой примитивной, но действенной болью. Его голову грубо подняли за волосы, выдергивая их, и спустя ещё один удар нос хрустнул, ломаясь. Гарри теперь дышал сквозь носоглотку, чувствуя вкус собственной крови во рту.       Удар пощечины опалил кожу, обжег, словно прикосновение к раскаленному железу, так что ему пришлось сжать зубы, чтобы не воскликнуть, не дать им этого удовлетворения. И тут, словно из ниоткуда, в голове прозвучала мысль.       «Сделай выбор».       «Какой выбор?» — спросил он сам у себя, его разум был на грани.       «Я помогу, но позови. Сейчас же».       Что за бред? Гарри, до этого, считал, что голос Реддла в его голове — это лишь глупая фантазия, результат стресса и влечения к слизеринцу. Но что тогда было сейчас? Возможно, его разум сейчас настолько открыт из-за физической боли, что Реддл проник к нему в голову на расстоянии? Немыслимо. Это было слишком, даже для него.       Как Волдеморт на пятом курсе, когда послал лживые видения о Сириусе в Отделе Тайн. Эта мысль, эта параллель, настолько напугала Гарри, настолько пронзила его ужасом, что он неожиданно вздрогнул, когда его ударили снова, он словно забыл, где находится, погрузившись в пучину своего страха. Гарри моментально закрывает щитами разум, пытаясь отгородиться, но шрам на лбу сильно обжигает, словно на него вылили расплавленный свинец.       «Зови», — шепчет Том, настойчиво, властно, и этот шёпот проникает сквозь любую защиту.       — Заткнись, — вырывается вслух из рта Гарри, непроизвольно, полно ненависти.       Эдд удивлённо замирает, его рука застыла в воздухе.       — Что ты сказал?! — голос Зака был пропитан недоверием и угрозой.       Глаза Гарри, полные тревоги и гнева, теперь уже сверлили двух стоящих над ним гриффиндорцев. Нос распух и сопел, затрудняя дыхание. Правый глаз заливается отёком, почти закрывая обзор.       — Пошли нахуй, — сказал избранный со всей злобой, что на самом деле была обращена к Реддлу.       Гарри услышал бархатный, низкий смех в голове, отчего под воротником поползли мурашки, неприятные и одновременно завораживающие.       Зак, усмехнувшись, схватил за горло слизеринца, сжимая, наслаждаясь его беспомощностью.       — Любишь душить, значит? Что ж, получай.       Избранный вцепился в пальцы Стейлена, пытаясь ослабить хватку. Зак сжал горло сильнее.       «Приходи», — сказал он Реддлу в голове, отсчитывая секунды. Раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь…       Дверь распахнулась. Совершенно буднично, без лишнего шума, словно она и не была заперта. Зак резко отстранился от шестикурсника, испугавшись, что пришёл завхоз, или того хуже – преподаватель. В дверях стоял Реддл. Его фигура была окутана мраком коридора, но лунный свет из класса выхватывал совершенные черты: резкий овал лица, тонкие губы, изогнутые в чуть заметной, зловещей улыбке, и глаза… глаза, бездонные, черные, в которых можно было утонуть, теперь мерцали опасным огнем. Он лениво прошёлся взглядом по Гарри, словно оценивая ущерб. И его глаза наполнились тьмой, густой и непроглядной, когда он увидел урон, повреждения на лице избранного – синяки, разбитый нос, опухшие веки.       — Минус… сто очков Гриффиндору, — произнес он тихим, но леденящим тоном.       — Ты охренел?! — взревел Стейлен, выхватывая палочку. Эдд рядом с ним тоже приготовился к бою, их лица были искажены яростью и испугом.       Реддл напал. Это был танец, изящный, которому не мог научить ни один учитель. Его палочка двигалась с невероятной ловкостью, каждое заклинание было отточенным, точным, неотвратимым. Уворачивался от их неуклюжих, гневных заклятий, словно те были замедленными. Красные лучи мелькали в воздухе, сталкиваясь и разбиваясь о невидимые щиты, которые Том возводил с лёгкостью. Он не позволял себе спешить, наслаждаясь каждым движением, каждым взмахом палочки, превращая их нападение в собственное представление. Через мгновение оба гриффиндорца были повержены: один отлетел к стене, ударившись головой, другой рухнул на пол, парализованный, с глазами, полными ужаса. Том ни разу не потерял равновесия, ни на мгновение не вышел из своей безупречной позы, его улыбка оставалась на губах.       Гарри задыхался, глядя на эту картину, его лёгкие горели, а горло всё ещё сжимала невидимая хватка. Реддл, отключив гриффиндорцев, словно игрушек, подошел к Гарри. Он смотрел в его влажные от удушения глаза, и в его взгляде читалось нечто глубокое, почти хищное, и, наконец, протянул руку.       — Развяжи меня, — прошипел Гарри, его голос был полон боли и недоверия. Он уклонился от прикосновения пальцев к своей красной, распухшей щеке.       — Ммм… пожалуй, рано, — протянул Том, его голос был низким и мурлыкающим. Он склонился над студентом, лицо приблизилось к лицу Гарри, и он медленно, с каким-то маниакальным выражением лица, втянул запах, исходящий от него – запах боли, страха и крови.       — Отвали, — вырвалось у Гарри, но это прозвучало скорее как просьба, чем приказ.       — Нет, — сказал Реддл с улыбкой, его глаза сияли. Он потерся носом о щеку, затем скользнул к виску, его дыхание опалило кожу. Казалось, Реддл всё это время жаждал и голодал по прикосновениям к этому юноше, по его близости. Запах крови Гамильтона будоражил что-то внутри слизеринца, что-то древнее и хищное. Не удержавшись, он слизал каплю с раненной скулы сокурсника. Гарри вздрогнул, но не отстранился, замер, словно зачарованный. Реддл тяжело задышал, затем с трудом отстранился, выпрямляясь, его глаза были затуманены желанием.       «Чертов маньяк», — подумал про себя избранный, но и у него самого всё нутро звало прильнуть к этому чудовищу, к этому источнику опасности и странного притяжения.       — У нас остался незаконченный разговор, Гарри, — сказал Реддл, оборачиваясь и доставая осколок зеркала, что мерцал в его руке, отражая тусклый свет.       — Это зеркало дал мне Дамблдор, — сказал студент, неожиданно для себя самого, слова вылетели сами. Брови Тома в удивлении дернулись, он не ожидал такого быстрого признания, такой легкости.       — И зачем? — спросил он с жадным интересом, его взгляд приковался к лицу Гарри.       — Он считает, что мне могут навредить слизеринцы, и дал мне его, чтобы я звал на помощь, — Гарри постарался придать своему голосу как можно больше убедительности.       Том от такой нелепицы фыркнул, затем сказал тихо, опустив голос до интимного шёпота:       — Вторая попытка, Гарри. Зачем оно тебе?       Реддл нависнул сверху и коснулся шеи. Избранный таял от его прикосновений, от тепла его пальцев на своей шее. Не желая показывать этого, он сжал зубы. Затем прошептал, едва слышно:       — Ты и сам знаешь.       Том кивнул, его глаза сузились.       — Ты его шпион, — сказал Том, утверждая, словно это была давно известная истина.       — Да, но я давно ему не докладывал, лишь хотел отчислиться и не видеть больше твоей рожи, — выпалил Гарри, его слова были полны раздражения и правды.       Слизеринец усмехнулся, убирая руку, понимая, что юноша не лжет. Но не во всем.       — Врунишка Гамильтон. Разве тебя не учили не лгать? — спросил Реддл похолодевшим тоном, и Гарри передёрнуло от этого холода. Староста смотрел на кисть избранного, где красовалась когда-то кроваво выбитая клятва:       «Я не должен лгать».       — Заткнись, — прошипел слизеринец, его голос дрожал от ненависти.       — О, это я уже слышал, — Том склонился ближе, его дыхание опалило лицо Гарри.       Студент, чьи бледные, прохладные пальцы, словно нечаянно, подловили ворот рубашки, с интересом всмотрелся в лицо, что уже наливалось синяками. Реддл чувствовал себя пойманным зверем, пригвождённым ответным взглядом, который пронзал его насквозь. Кто из них был пойман? Кажется - они оба.       Воротник натянулся сильнее, и Гарри был вынужден наклониться вслед за ним, его тело, скованное верёвками, подчинилось чужой воле. И он ничего не мог сделать, только ощущать, как каждая нить врезается в кожу, напоминая о его беспомощности. Мимолетное касание губ, словно видение, невесомое, но до странности реальное. Просто потому что ему, Тому, внезапно захотелось, и это желание, как и всё, что делал Реддл, было абсолютным и неоспоримым.       Было ли странно, что Том сдался первым, нарушив негласное правило дистанции этих недель, этой холодной, отстранённой игры, которую он так мастерски вёл? Да, конечно, это было непривычно, даже пугающе, может быть, чуть страшнее, чем тогда, в ванной старост, когда их тела впервые так опасно, почти инстинктивно, сблизились. Но сложнее всего, что он понял в тот момент, было воздержаться.       Стоило Реддлу что-то спросить или хотя бы сказать, но слова застряли в горле, вязкие и ненужные. «Я сделал это не потому, что желаю тебя больше всего. Я просто хотел поцеловать…».       «Бред не неси»       Как раннее ему сказал Гамильтон. Нет, это не отражало того хаоса, что бушевал внутри него, того голода, который он ощутил. Вся его язвительность, вся его привычная броня куда-то исчезли, оставив лишь пустоту и немой, ошеломленный шок. Пальцы Тома отпустили воротник, освобождая шею, но лишь для того, чтобы Гарри мог ответить на этот внезапный поцелуй, и из горла юного лорда вырвался низкий стон, когда Гамильтон, отвечая на немой, но властный вопрос, скользнул языком внутрь, углубляя касание.       Зелёные глаза продолжали смотреть, пристально, требовательно, словно пытаясь вычитать в нём каждую тайну, каждый скрытый уголок души. Правый глаз его распух. Было удивительно, что Гарри не отстранился, не укусил, не сделал ничего, что могло бы разрушить этот хрупкий, порочный момент, который, казалось, завис между реальностью и наваждением. Лишь задрал подбородок для удобства целующему, позволяя ему глубже проникнуть в его пространство, давая Тому ещё больше власти.       Языки встречались, обволакивая друг друга. Низ живота Гарри приятно обмяла внезапная, горячая тяжесть, когда Том коснулся подушечками пальцев кожи лица, обводя контур скулы, которая уже наливалась синяком. Из-за свернувшейся в носу крови избранному приходилось тяжело дышать, каждый вдох был мукой, наполненной привкусом меди, но он выбирал между кислородом и теплыми касаниями сладких, жадных губ, не раздумывая, последнее.       Грудь Гарри горела от притяжения и желания стать ещё ближе, раствориться в этом дьявольском юноше, чья тьма так манила, так завораживала.       Пытаясь сдержать следующий стон, который рвался из самой глубины, Том случайно прикусил разбитую губу Гарри, и тот вздрогнул. Он поднял ладонь выше, зарываясь в вечно лохматую шевелюру Гамильтона, сминая непослушные пряди, его пальцы сжали кожу головы. Каждое нервное окончание тела избранного, возбуждённое и трепещущее, горело, жаждая прикоснуться к Реддлу, обхватить его, ощутить его тепло, но вокруг были лишь холодные, врезающиеся в кожу веревки. И эта невозможность была пыткой, чистой, невыносимой, сводящей с ума.       — Развяжи меня, чёрт побери, — прошептал он, голос был хриплым и надломленным, почти молящим.       — Тише, — промурлыкал Том, его дыхание опалило ухо, и это было хуже любой пощёчины, потому что каждый нерв в теле Гарри отзывался на этот шёпот.       Ещё несколько мгновений напряжённого, удушающего ожидания, и Реддл, словно приняв окончательное решение, сел на сокурсника. Его ноги, сильные и уверенные, были разведены по бокам слизеринца, крепко обхватывая его, приковывая к месту. Вес Тома давил, но это была пьянящая тяжесть, которая приковывала к стулу, заставляя чувствовать себя трофеем, захваченным, но желанным. Другая его ладонь, мягкая и холодная, легла на наливавшуюся синяком скулу побитого, поглаживая её с какой-то странной нежностью, почти лаской, но в этой нежности чувствовалась собственническая, безжалостная хватка. Гарри тяжело дышал в рот Тому, каждый выдох был хриплым, сдавленным, наполненным жаром, выдавливая из мужской груди тихий-тихий скулёж, почти неслышный, но такой откровенный, что отдавал в самых глубинах его собственного нутра.       Вкус крови, что до этого был лишь горечью на губах, теперь смешивался с чем-то неуловимым, пьянящим, чем-то, что было только от Тома, его собственным привкусом – горьковато-сладким, как старое вино.       Том словно впитывал Гарри в себя, поглощал его, и в этом было что-то одновременно ужасающее и невероятно притягательное.       Замедлившись, староста отстранился, его дыхание было прерывистым, глаза, обычно непроницаемые, теперь были полны странного, почти дикого блеска. Он поднялся и наконец, едва заметным взмахом палочки, Том выпустил заклинание. Гарри, сбитый с толку и измученный, почувствовал, как путы инкарцеро, до этого мёртвой хваткой сжимавшие его тело, мгновенно ослабли и исчезли. Он встал, тяжело дыша, словно только что выбрался из-под воды. Руки, все ещё сведенные судорогой, медленно приходили в себя, а избранный все еще был обескуражен поцелуем.       Реддл бросил короткий, пронзительный взгляд на семикурсников, валявшихся на полу, словно мешки с мусором. Он беззвучно левитировал их на парты, вжимая в дерево каким-то неведомым заклинанием, и только тогда парни пришли в себя. Они не могли вымолвить ни слова, лишь с ужасом смотрели на юного Лорда.       — А это… — протянул Реддл, скользя взглядом по избитому лицу Гарри. Его взгляд задержался на распухшей губе и синеющей скуле, будто он оценивал нанесённый ущерб, а потом вернулся к лежавшим гриффиндорцам, чьи фигуры казались жалкими и беззащитными.       — Нужно исправить.       Избранный непонимающе уставился на него, его разум всё ещё боролся с последствиями побоев и шока. Тело ныло, каждый мускул отзывался тупой болью, но в душе бушевал собственный шторм.       — Сотрём память, да и всё, — легко произнёс он, как будто это было само собой разумеющимся решением, простым и эффективным, позволяющим забыть этот кошмар, вычеркнуть его из существования.       — Ох, нет, Гарри. Не всё, — голос Тома стал на удивление мягким, почти ласковым.       Том остановился в нескольких шагах, его взгляд, тяжёлый и проникающий, приковал Гарри к месту. В воздухе, казалось, витало незримое напряжение, почти осязаемое. Гарри ощутил, как незримое давление нарастает, пытаясь проникнуть сквозь его защиту, и тут же почувствовал, как его сознание сжимается, пытаясь оттолкнуть непрошеного гостя. Он выставил щиты, которые так долго и упорно строил, закрываясь, сопротивляясь вторжению.       Но Том был сильнее, хитрее. Он не рвался напролом. Он скользнул внутрь, словно тонкое лезвие, находя каждую трещину в обороне Гарри, каждую уязвимость. Слизеринец дёрнулся — привычный рефлекс закрыться, выставить щиты, отгородиться от вторжения, но было слишком поздно. Реддл уже был внутри, его воля проникала в самые глубины, его присутствие ощущалось как холодная, чужая рука на сердце. Он не мог понять, каким образом, но воля Тома стала его собственной, сливаясь с его собственными, подавленными желаниями.       Чувствуй. Не забывай.       Гарри изо всех сил пытался вытолкнуть его, но Том копал глубже. Картинки полились сами, неконтролируемым потоком, словно кто-то открыл водопад воспоминаний. Кулак в лицо. Запах пота, грязный смех над ухом, липкий, парализующий страх, который так и не успел стать болью, потому что гнев выжег его раньше, превратив в пепел. Всё это не было воспоминанием — это было здесь, сейчас, с каждым ударом сердца, с каждым хриплым вдохом. Лёгкие обожгло, но в голове уже расплывался другой образ, тот, что он вспомнил сам — мальчишеские лица, злобные и насмешливые, в школьном дворе, где его держат за руки, пока Дадли, его двоюродный брат, бьёт в живот, отбивая дыхание. Тот же вкус крови на губах. Та же беспомощность, превращающаяся в злость, в жгучее, испепеляющее желание сделать им больно, причинить им ту же боль, что они причинили ему. Злость поднялась мгновенно, как пламя, что кто-то раздувает снизу, всё выше, выше, охватывая его целиком.       Если отпустишь их, ты скажешь им, что всё было правильно. Что они были правы, Гарри. Но ты ведь не согласен. Ты не можешь согласиться с этим. Ты не должен.       Гарри пытается закрыться, выкинуть из головы этот яд, но каждая фраза впивалась, разрасталась, пока дыхание не стало тяжёлым и горячим, а тело не начало дрожать от нарастающего напряжения.       И тут, словно по щелчку, Том нашёл то, что искал. Воспоминание, глубоко запрятанное, он не мог его увидеть, но он нашел его, чувствовал, что оно — самое болезненное для мальчишки.       Министерство магии. Тьма Зала Пророчеств. Картинка яркая, болезненная. Сириус падает сквозь Арку, его глаза широко распахнуты от шока. Беллатриса Лестрейндж, её безумный смех эхом разносится по залу, доводит до исступления. Гарри бежит за ней, словно фурия, ослеплённый горем и яростью. Палочка поднята, слова срываются с губ: "Круцио!" Но ничего не выходит, лишь вспышка красного света. Беллатриса смеётся, её голос, полный злорадства, пронзает его: «Ты должен в самом деле желать причинить боль, Поттер! Не просто праведный гнев! Он ничего не значит!» Её слова, её смех, её ликующая, отвратительная радость… Они разрывали Гарри изнутри.       Это было слишком.       В этот момент властная ладонь Тома опустилась поверх его собственной, и он почувствовал, как чужая палочка ложится ему в руку. Том нежно, но крепко сжал его пальцы, направляя руку. Когда Гарри мог только дрожать и смотреть, Том склонился к его уху.       — Круцио, — прошептал Том, направляя проклятье на ближайшего гриффиндорца. Слова с чистой, концентрированной ненавистью, пронзающей насквозь, но вырвались они не из горла избранного.       А Гарри... Гарри чувствовал, как через его руку проходит чужая магия, как будто он сам произносил это заклинание, и видел, как тело юноши дёргается в судорогах. Это было пугающе, что он почти ничего не чувствовал, кроме оглушающей пустоты. Мир сузился до крика, который так и не сорвался, до искажённого болью лица и до жадного взгляда Тома, который с наслаждением наблюдал за ним, с голодом взирая в лицо Гарри.       И в какой-то момент он словил себя на мысли, что эта жажда силы, этот контроль, эти пытки... они почему-то не казались ему отвратительными. Это осознание ударило его, как пощёчина.

***

      Реддл склонился над жертвами, что были немы и измучены болью, их лица были искажены ужасом и агонией. Его лицо было абсолютно непроницаемо, и лёгкое движение палочки стерло последние воспоминания об их встрече и, главное, о встрече с Гамильтоном, будто этой ночи и вовсе не было. Класс вновь погрузился в тишину, словно ничего и не произошло. Жертвы остались на партах, лишившись сознания.       Гарри медленно, с трудом, ловил воздух ртом, который всё ещё горел от пережитого, но разум, на удивление, начинал проясняться, собирая осколки произошедшего. Перед глазами стояла искажённая ужасом гримаса. Он был соучастником, и это осознание обжигало сильнее любого заклинания. Но ещё страшнее было то, что он не чувствовал сожаления. Только холодную пустоту и странное, почти ликующее предвкушение. Он пытался понять, что с ним происходит, почему не может просто оттолкнуть от себя эти чувства, но они уже стали частью его. Его разум, который так долго сопротивлялся, теперь начал искать в этом всём какую-то свою, извращённую логику.       Слизеринец вспоминал, почему вообще, чёрт возьми, он искал Реддла посреди ночи, рискуя всем, бросаясь в пасть львов. Неужели только ради этого?       Надо отвлечься, затолкать мысли глубже.       — Я должен знать, — сказал он, голос был хриплым и надломленным.       Том посмотрел на Гарри, и его лицо мгновенно накрыла привычная маска отстраненности.       — Мм? — Том произнёс это с едва заметным вопросительным наклоном, его взгляд, обычно такой пронзительный, теперь скользнул с легким пренебрежением.       — Ты и Лестрейндж, — Гарри не мог сдержать этих слов, они вырвались сами, наполненные горечью и невысказанной ревностью, жгучей и неприятной, которая разъедала его изнутри.       Том отвернулся, лёгкая усмешка искривила его губы, и Гарри увидел лишь его непроницаемую спину, которая словно говорила: «Не твоё дело».       — Что Лестрейндж? — голос Реддла был полон наигранного безразличия, он растягивал слова, словно наслаждался каждой секундой этой игры, каждым нервным подёргиванием сокурсника.       — Ты спишь с ним, — сказал он, утверждая.       — Ни разу, — ответил Реддл, наконец повернувшись к нему, и на его лице появилась широкая, почти невинная улыбка, от которой Гарри захотелось ударить его, стерев эту фальшивую маску.       — Не лги! — Избранный, внезапно, почувствовал прилив ярости, горячей и острой. Он грубо потёр запястья, которые ещё горели от пут.       — Я видел, как ты его трогаешь. Видел, как ты наслаждаешься этим.       — Он просто сосал, Гарри, — сказал Том будничным, снисходительным тоном, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном, о какой-то пустяковой услуге. В его голосе не было ни тени вины, лишь легкое, почти пренебрежительное снисхождение. Гарри замер, эти слова обрушились на него как ледяной душ, поражая своей откровенностью и жестокостью. В груди разливалась ревность, едкая и жгучая, и глубокая, незаслуженная обида, которую он не мог подавить, она душила его.       — Да. Как и я, — бросил он, не дожидаясь ответа, резко развернулся и вышел из класса, его походка была далека от идеала, но в ней читалось отчаяние. Он оставил Тома в пыльном полумраке.