Маска, ставшая лицом

      Фиамо встал в небольшую очередь у бара, а вот высоченный накачанный мужик направился в сторону Лучиано. Гиаччо невольно напрягся, слишком решительным выглядел мужик, а драться с ним не хотелось, тем более не понимая за что и по какой причине.       — Твой друг сказал, что ты не знакомишься, но я решил спросить тебя лично, — перевернув стул, сел на него здоровяк лицом к спинке, широко разведя ноги.       — А? Нет. В смысле — не знакомлюсь, — заверил Гиаччо, растерявшись. Он не ожидал, что к нему могут с подобным подойти. Всё же это было очень странно — понимать, что кто-то может найти тебя привлекательным.       — Стен, отвали, а? — поставив вино перед Гиаччо, попросил Франческо и, когда мужик отошёл, посоветовал: — Лучиано, держись от него подальше.       — Он опасен? — поёжился Гиаччо.       Фиамо закатил глаза и сказал:       — Если только как жвачка в волосах. Меня не предупредили, и я как-то сходил со Стеном на два свидания, и мы даже один раз поцеловались. Знаешь, говорят, лесбиянки приходят на второе свидание уже с ключами и вещами, чтобы съехаться, а на третье — с пустышкой, чтобы уже быть готовыми к совместным детям. Так вот, по сравнению со Стеном любая лесбиянка не готова к отношениям. Он действительно уже на втором свидании, даже до секса, уже обсуждал со мной, в чьей квартире мы будем жить. И потом ещё месяца три я от него отделывался. Он действительно как жвачка в волосах: хрен отцепишь, проще отрезать волосы.       Лучиано кивнул и посмотрел на Стена, размышляя, что ему бы такой человек подошёл. Гиаччо не понимал, как должны двигаться отношения и когда нужно переходить на новый уровень. И что это вообще такое — новые уровни? Его Кьяра была именно такой, она сама очень прозрачно намекала на то, что Лучиано нужно делать, сама, одна, лично построив их отношения.       — Знаешь, для кого-то Стен — идеальный вариант. Если бы я встретил такую девушку, то мог бы… — Гиаччо замолчал.       — Это все нездоровая штука, так что подойдет он тоже такому же, не очень здоровому, — нахмурился Фиамо и отхлебнул свой коктейль. — Почему тебе подобное нравится?       — Я не умею строить отношения, вообще не умею. Для меня это странно, что пара, как-то не озвучивая, — пояснил Лучиано виновато.       — В отношениях просто делаешь то, чего хочется, и смотришь на реакцию партнёра, это не высшая математика, — пожал плечами Франческо.       — Как, Чиччо? Спрашиваешь, можно ли её поцеловать? — уточнил Гиаччо.       — Фу! Это не романтично! Но тоже можно, по-современному, а можно по-другому, — скривил нос Фиамо. — Давай так, представь, что я красотка с грудью пятого размера, большой попой. Короче, такая, чтобы у тебя на неё встал.       Лучиано кивнул, соглашаясь.       — Смотри, если мы сидим друг напротив друга, то лезть с поцелуями не стоит, неудобно. А если мы вот сидим рядом, то можно чуть податься, — говоря, Франческо потянулся слегка к Гиаччо, и тот интуитивно отпрянул.       — Видишь? Ты не хотел, чтобы я тебя поцеловал, и отодвинулся, — продолжил Фиамо, садясь прямо. — Ты ведь бы сам такое заметил. Главное, смотри внимательно и двигайся неспешно. Чтобы как можно раньше поймать момент, когда девушка решит, стоит ли с тобой целоваться.       — А если она не против? Как это выглядит? — уточнил Лучиано с любопытством.       — Лучше всего, когда она подастся слегка вперёд. Попробуй, я покажу, — отозвался Франческо.       Гиаччо кивнул и потянулся вперёд, стараясь не торопиться, чтобы его партнёр по обучению успел среагировать. И Фиамо среагировал, подался вперёд, навстречу, Лучиано не успел среагировать и не то, что поцеловал, а ткнулся губами в щеку и уголок рта Франческо.       — Прости, — отвернулся Фиамо. — Я перестарался.       — Зато наглядно, — зачем-то тронул пальцами свои губы Гиаччо. — Так понятнее. Почему этому не учат в школе? Вот зачем мне знать столицу Конго? Лучше бы объяснили, как целоваться.       — Ага, ещё и с практическими занятиями, — хохотнул Франческо. — Для этого есть игра в бутылочку. Вот там можно было попрактиковаться.       Лучиано тяжело вздохнул и признался:       — Меня в такие игры никогда не приглашали.       — Меня приглашали, но тогда было правило, что если парню указало на парня, то ход переходит на шаг влево. На первую же девушку, а мне это было неинтересно, — мотнул головой Фиамо.       — А мне было бы интересно, — пожал плечами Гиаччо.       — А если бы было по-другому, играли бы только парни и целоваться пришлось бы с парнями? — уточнил Франческо. — Тебе было бы интересно?       — Нет! — очень поспешно отозвался Лучиано и ударил руками по столу. — Нет!       Фиамо приподнял брови, чуть насмешливо и как-то осуждающе.       — Нет, мне всё равно с кем ты делишь постель, просто для меня этот вариант не интересен, — поспешил смягчить свою реакцию Гиаччо. — Я правда не осуждаю других, я стараюсь этого избежать. Может, у меня не всегда получается, ведь очень долго я жил совсем по другим правилам, но сейчас… Сейчас, когда я разбит и мне плохо, рядом ты. Несмотря на то, что я не гей, ты рядом, хотя не обязан.       — Всё-всё, можешь прекратить, я уже не обижен, — поднял руки, словно бы сдаваясь в плен, Франческо. — Ты потрясающий. Такого человека я раньше и не встречал. Ты ведь понимаешь, что мы с тобой просто люди из разных миров? Если бы не ситуация, то мы бы не общались, просто здоровались.       — Понимаю, — кивнул Лучиано и невольно позавидовал.       Гиаччо хотелось так же жить, как этот Чиччо: легко, радостно, не оглядываясь на мнение окружающих, не думая о том, что и кто скажет. Франческо явно не раз осуждали и обсуждали, но он всё равно был счастлив.       — Я предлагаю тост: хочу, чтобы ты встретил достойную женщину и у вас родились много маленьких Гиаччо, но учти — я не буду крёстным папой. Не люблю детей, — поднял уже наполовину пустой стакан Фиамо.       — Следующий напиток за мой счёт, — согласился Лучиано.       Гиаччо точно знал, что его норма — три-четыре бокала вина, не более. Коктейль Франческо выглядел ярко, необычно и, заказывая в следующий раз выпивку, Лучиано взял себе тоже коктейль, решив, что пора начать пробовать новое. Яркая жидкость оказалась вкусной, сладкой, ароматной, так что Гиаччо заказал себе следом ещё и ещё один.

***

      Утро началось с головной боли и странного ощущения… Лучиано не понимал, что его беспокоит, да и не было у него сил разбираться, он должен был открыть глаза, встать, дойти до ванной комнаты, чтобы выблевать всё не на постель, а в унитаз. Но это казалось тяжёлым действом даже в момент составления плана, а уж открыть глаза оказалось совсем сложным, ведь даже сквозь сомкнутые веки Гиаччо ощущал солнечный свет.       Собравшись с силами, Лучиано открыл глаза и тут же их закрыл. Он был не в своей постели. И первое, что он увидел, открыв глаза — затылок. Мужской затылок. Затылок Франческо. Того гея. Они вчера пили.       Из кровати Гиаччо выскочил одним прыжком, умудрившись перепрыгнуть через Фиамо и угадать, какая дверь ведёт в ванную. Закрывшись на щеколду, Лучиано осмотрел свой ненадёжный приют и притянул к двери тумбочку с всякими шутками для ванной и стирки.       — Ты что там делаешь? — хрипло уточнил Франческо с той стороны хлипкой двери.       — Ты меня изнасиловал! Напоил и воспользовался! — громко отозвался Гиаччо, хотя каждый громкий звук болью отзывался в голове.       — Ты… Ебанулся? — невежливо уточнил Фиамо, постучав в двери.       — Я натурал, я не хотел с тобой спать! То, что я был пьян и не мог этого сказать, не значит, что я хотел, — истерично отозвался Лучиано. — Ты подлец… И этот… Подонок! И насильник.       — Ты голый? У тебя болит задница? — холодно уточнил Франческо, прекратив стучать.       Гиаччо опустил взгляд и понял, что всё ещё в штанах, белье, майке и одном носке. Прислушавшись к себе, Лучиано понял, что задница его не болит, совсем. Это было странно. Гиаччо, игнорируя тошноту и головную боль, с трудом начал думать.       — А почему мы в одной постели? — спросил Лучиано.       — Ты не захотел домой и выкинул свои ключи в ливнёвку, — сообщил холодно Фиамо. — Ты сам не оставил мне выбора, мне просто пришлось тебя тащить домой.       Гиаччо хотел сказать что-то ещё, но долго сдерживаемое внутри содержимое желудка всё же решило выйти так же, как и вошло. Склонившись над унитазом, мучительно кашляя, Лучиано всё же вспомнил, как ключи с тихим «дзинь» упали в ливнёвку. Гиаччо даже вспомнил, что именно говорил, как-то ноюще, в приступе пьяной жалости к себе:       — Я не могу пойти домой… Там она. Она страшная, ужасная… Пустота. Я не могу вернуться к пустоте и тишине.       Лучиано рвало, выворачивало. Он дважды вымыл лицо, прополоскал рот, понимая со всей ясностью — его обвинения были напрасными, обидными и незаслуженными. Гиаччо умел признавать свою ошибку и не стеснялся просить прощения, но ему всегда было сложно понять, когда нужно остановиться.       Пару раз глубоко вдохнув, Лучиано отодвинул тумбочку, открыл двери и, виновато опустив голову, вышел. Франческо в спальне не было. Гиаччо осмотрелся, отмечая, что Фиамо как-то сам, без помощи женщины, смог сделать свою спальню уютной.       Лучиано вышел в коридор, прислушиваясь, он отправился искать хозяина. Злой Франческо готовил себе кофе, шумно, со стуком, ставя на стол кружку, почти швыряя продукты из холодильника на столешницу кухонного гарнитура. Одно из яиц, не выдержав такого обращения, треснуло, и похожий на сопли сырой белок тут же принялся растекаться.       — Я уберу, — даже обрадовался Гиаччо, понимая, что это отличный способ помириться.       — Себя убери из моей квартиры, — раздражённо отозвался Фиамо.       — Я не могу… Мне нужно как-то попасть к себе… Найти слесаря, вскрыть замок… Или достать ключи, — начал объяснять Лучиано, виновато опустив голову.       — Я же насильник, — напомнил Франческо, скрестив руки на груди. — И подлец.       — Я был не прав, прости, я просто испугался, — как-то вопросительно сказал Гиаччо. — Просто я был беззащитен, и был же такой случай…       — Тебя насиловали? — растеряно уточнил Фиамо и как-то разом потерял весь запал злости. — Прости, я не знал. Если бы я знал, то… Прости, я… Я тебя не тронул, мы просто спали в одной постели. И то не сразу. Я лёг в гостиной, потом мне понадобилось в туалет, а потом я по привычке улёгся в свою постель, куда до этого положил тебя. Я ведь тоже был нетрезв и просто забыл о том, что ты спишь в моей постели. Больше ничего не было, я могу тебе поклясться.       Лучиано вежливо выслушал всё, что счел нужным сказать Франческо. И лишь когда тот совсем сник и замолчал наконец, Гиаччо сообщил:       — Меня не насиловали. Был такой случай в Англии, когда один гей поил…       — Пошёл вон! — тут же взорвался Фиамо и, просто уронив на пол помидоры черри, что держал в руках, двумя широкими шагами подошёл к гостю. — Уходи.       Лучиано что-то пытался ответить, но злой Франческо схватил его за плечи и принялся выпихать из своего дома. Гиаччо что-то ещё пытался говорить, объяснять, но злой Фиамо его не слышал.       Обувь своего гостя Франческо выкинул следом, попав одним ботинком в Лучиано, и захлопнул двери.

***

      В понедельник Гиаччо впервые опоздал на работу. Он никогда раньше не опаздывал и в этот раз тоже вышел вовремя, но впервые ему так не хотелось идти на работу, что привычный путь занял почти в два раза больше времени. Франческо уже сидел за своим рабочим местом, но, когда Лучиано поздоровался, Фиамо не ответил, а серая кружка, на которой при воздействии температуры появлялась надпись о гордости за ориентацию, стояла на столе Гиаччо.       — Чиччо, я виноват, но ты мне нужен. Ты мой друг, и было бы глупо потерять дружбу просто из-за моей глупости, — позвал коллегу Лучиано.       — Ты мне не друг, — заметил тихо Франческо, не отрывая взгляд от экрана. — Я тебе помогал, хотя бы слушал, развлекал, помогал справится с расставанием. А ты меня обвинил в том, что я насильник. Так друзья не поступают.       — Прости, — отозвался Гиаччо.       — Ты даже не в моём вкусе! — мотнул головой Фиамо. — Я бы тебя не трахнул, даже если бы ты у меня попросил.       — Это ещё почему? — обижено засопел Лучиано, понимая, что Франческо его почти простил.       — Не люблю скучных и пресных: еду, людей и книги. А ты скучен, — ровно отозвался Фиамо. — А теперь прошу прекратить этот глупый разговор. А то ты ещё решишь, что я тебя домогаюсь.       Гиаччо послушно замолчал, хотя у него и были возражения, но они были какими-то странными, не очень понятными, скорее внутренним протестом, чем фактами или действительно хорошими аргументами.

***

      Вторник закончился так же. Франческо лишь сухо поздоровался и упрямо не реагировал на все попытки Лучиано завести дружеский разговор. Даже не среагировал, когда Гиаччо назвал его полным именем.       Неделя быстро таяла, приближая страшные пустые выходные. Лучиано понимал, что в этот раз никто не будет помогать ему пережить два дня без работы. Фиамо же явно ждал выходных. Он обсуждал с кем-то что-то в переписке.       Гиачо же, каждый раз возвращаясь в пустую квартиру, а потом идя на работу, где, несмотря на то, что Лучиано так долго работал в фирме, ему не с кем было даже поговорить, едва Франческо исчез, начал осознавать, чего лишился и как Фиамо был с ним добр.       — Чиччо, — позвал его в четверг Гиаччо.       — Вопрос по работе? — холодно уточнил Франческо.       — Нет.       — Я не нанимался аниматором, — ровно напомнил Фиамо.       — Прости меня, — вновь попросил Лучиано, смотря куда-то в окно. — Наверное, во мне всё ещё говорит мой дядя. Я теперь понимаю, насколько был неправ. Я просто так тебя оскорбил.       — Допустим, простил. Но я не буду больше с тобой нянчиться, — холодно отозвался Франческо.       — Я понимаю, — не стал спорить Гиаччо и упрашивать тоже не стал. — Я бы тоже прекратил общение с женщиной, обвинившей меня в изнасиловании. Но я хочу… Хочу, чтобы ты не менялся. Это я такой неблагодарный. Просто мне хочется, чтобы кому-то… — Лучиано замолчал, ведь начал говорить, пытаясь облечь в слова свои чувства и мысли, но, как часто бывало и до этого, это у него никак не получалось. Лучиано отлично умел составлять резюме, писать официальные письма, объяснительные, но вот высказать что-то личное, кроме фактов, было сложно.       — Ладно, — нахмурился Франческо. — Как ты вообще умудрился вступить в отношения и почти жениться?       — Не знаю, может, ты дашь мой номер Стену? По-моему, он единственный мой шанс не остаться одному, — попросил серьёзно Гиаччо.       — Ты шутишь? У тебя помолвка распалась буквально в этом месяце, — напомнил Фиачо. — Не рано ли тебе вообще начинать новые отношения? Разве ты уже переболел Кьярой?       Лучиано пожал плечами, но не посмел не ответить. Это был первый нормальный разговор после ссоры, и сейчас Гиаччо очень боялся, что, если не ответит, то хрупкий мир рассыплется.       — Я не знаю, — говорил Лучиано, не зная, можно ли такое личное озвучивать. — Я знал, что мешаю ей жить, знаю, что я должен был расстаться с ней сам. Кьяра живая, не пресная, способная на сильные эмоции. Я же… Я же не способен любить. Наверное, я просто не способен. Думаю, без меня ей будет лучше.       Фиамо слушал, не перебивая, явно пытаясь понять.       — Хотя мне её физически не хватает, — быстро закончил Гиаччо.       Лучиано редко слушали, даже Кьяра лишь делала вид, что слушает, чтобы потом начать говорить о себе. Гиаччо её не осуждал, прекрасно осознавая, что гладко и понятно у него получается говорить только то, что положено.       — Я понимаю. Иногда, и правда, один из двух понимает, что не подходит, но играет роль, пытаясь быть другим. А ты попробуй быть собой, может, тогда и встретишь ту, которой будет хорошо с тобой, — предложил Франческо.       Лучиано в этот раз лишь горько улыбнулся в ответ: он не верил в этот распространённый совет. Настолько банальный и плоский частый совет не шёл Фиамо, яркому и необычному. Гиаччо хотелось бы быть похожим на Франческо, он даже купил себе галстук-бабочку. При этом Лучиано нарушил своё правило и купил не чёрную бабочку, а бордовую, на более яркий вариант он всё же не решился. И купив, ни разу её не решился даже примерить.       — А знаешь, не слушай меня. Я не силён в отношениях с женщинами, — после пары минут молчания сказал Франческо. — Они ведь не мужчины, они — другие. С мужчинами проще.       — Ты в них разбираешься лучше, чем я, — улыбнулся Гиаччо.       Фиамо пожал плечами и предупредил:       — Всё равно в эти выходные я тебя с собой не возьму. У меня первое свидание и, боюсь, мой визави не поймет почему я с другом.       Лучиано задумался и потом спросил:       — Это же то же самое, что на свидание девушка взяла бы с собой ещё одну девушку, словно давая мне выбор. Или наоборот — ещё одного парня, давая выбор себе. Сложно всё у вас, у геев… Одновременно и соперник, и возможный объект интереса.       Хмыкнув, Франческо отвлёкся от чертежа, чтобы сообщить:       — У моего знакомого муж загулял, так этот знакомый отбил любовника у мужа, а потом бросил обоих.       Гиаччо задумался, а потом признался:       — Нет… Если бы я ей изменял, Кьяра бы точно не смогла отбить у меня любовницу. Но она бы и не стала.       Фиамо пожал плечам и посмотрел на Лучиано. Франческо не считал Гиаччо красавцем, хотя молодой мужчина двадцати семи лет был симпатичным. Брюнет, среднего роста, с густыми волосами и яркими холодными серыми глазами. Лучиано был не сказать, что смазливым, но лицо у него было правильным, симметричным, не было залысин, нос и рот не были крупными. Всё вполне себе гармонично, пусть и без яркой красоты, себя, по крайней мере, Чиччо считал гораздо более симпатичным. Но Гиаччо явно за собой следил и тот же крем для лица не считал женской штучкой.       — Нравлюсь? — заметил внимание к своей персоне Лучиано.       — Ты вполне себе симпатичный парень, но не мой типаж, — обтекаемо сообщил Фиамо, отводя взгляд.       Франческо уже несколько раз натыкался на странную и в тоже время искреннюю обиду натуралов на то, что их не хотят. Фиамо не понимал, ведь его самого мало интересовало нравится ли он женщинам, находят ли те Франческо сексуальным. Но натуралы, мужчины, часто узнав об ориентации Фиамо, первым делом уточняли находит ли гей их привлекательными. И узнав, что нет, обижались.       Но Лучиано удивил, не став расспрашивать Франческо о том, что ему не нравится, вместо этого он задал вопрос:       — Чиччо, а как ты знакомишься?       — Предпочитаю лично, но чаще в сети. Но в этот раз так вышло, что я не помню, как мы познакомились. Симоне был в том баре, и мы познакомились там же. Я тоже был пьян, вроде бы я помню вечер, но вот этот момент напрочь отсутствует в памяти, — задумчиво сообщил Фиамо.       — И как вы тогда договорились? — нервно дёрнул плечами Гиаччо.       — Он мне написал в понедельник, и с тех пор мы переписываемся, — пожал плечами Франческо.       — Знаешь, это звучит странно и небезопасно, — нахмурился Лучиано. — Ты помнил, что я выбросил ключи и что я при этом говорил, но не запомнил знакомство? Это странно.       — Я не хрупкая девушка и могу за себя постоять, — отрезал Фиамо. — Давай не будем больше это обсуждать.       — Мне кажется, что ты на меня всё ещё злишься, — заметил Гиаччо, помолчав пару минут.       — Прогресс, — заметил Франческо с изрядной долей сарказма в голосе. — Обычно же все радуются тому, что их называют насильниками. Да, я злюсь и злиться буду ещё долго. То, что я с тобой разговариваю значит одно — мне скучно на работе и мне иногда просто нужно с кем-то перекинуться парой слов.       — Я понимаю, — сник Лучиана, но он соврал.       Гиаччо не умел долго злиться на слова, особенно если кто-то говорил ему то, что было неправдой. Но Фиамо был другим, ярким, эмоциональным, с такими Лучиано было одновременно сложно и в то же время интересно.

***

      Выходные настали как неизбежное наказание. Гиаччо подавил трусливое желание позвонить Киаре и затеял генеральную уборку. Обычно Лучиано и его невеста вызывали клининг, чтобы не тратить время выходных на это нужное, но неинтересное занятие. Сейчас же Лучиано нужно было занять хотя бы руки, если мысли всё равно крутились вокруг того, что после ухода Кьяры жизнь стала слишком пресной. Гиаччо был уверен, что жизнь того же Франческо была яркой, в отношениях он или нет.       Уже когда Лучиано серьезно размышлял о том, не стоит ли почистить швы между плитками в ванной щёткой, его телефон зазвенел. Гиаччо вздрогнул: с тех пор как Кьяра разорвала их помолвку, в выходные телефон молчал. Лучиано даже не сразу смог его найти, настолько бессмысленным был мобильный вне рабочего времени.       На экране светилась фамилия Фиамо, и Гиаччо ответил поспешно, решив, что тот попал в переплёт с тем странным свиданием и теперь ему нужна помощь:       — Слушаю.       — Вот и слушай, — весело отозвался Франческо. — Я тебя простил, так что выбирайся из своей берлоги, пойдешь со мной на ночь в музей. Не всё же время мне тебя развращать, нужно иногда подумать о твоём культурном уровне…       — У тебя всё нормально? — нервно перебил Лучиано. — Чиччо, у тебя же было свидание со странным парнем…       — Я злился и придумал и свидание, и парня, — отмахнулся Фиамо. — Давай, выбирайся, я уже жду тебя у двери.       — А откуда ты знаешь, где я живу? — вздохнул Гиаччо, послушно спеша к шкафу.       — Ты мне сам сказал, — напомнил Франческо. — Только без своего любимого костюма. У тебя же есть джинсы? Обычные джинсы.       — Есть, — отозвался Лучиано. — Я спущусь через минут десять. Попей кофе в «Летучем голландце».       — Если там в капучино добавляют селёдку, я сразу уйду — блевать, — предупредил Фиамо и отключился.       Гиаччо рассмеялся и затем покачал головой, вдохнул, выдохнул и принялся выбирать самый нейтральный, самый расслабленный вариант одежды. Лучиано, лишь дважды сменив рубашку, понял, что ему хочется, чтобы Фиамо одобрил. Гиаччо хотелось, чтобы Франческо посмотрел на него другими глазами.       Фиамо обнаружился за столиком у окна, он неспешно пил свой кофе и стараний Лучиано словно бы и не заметил. Тяжело вздохнув, Гиаччо сел напротив и продолжил начатый по телефону разговор:       — Знаешь, я должен был догадаться, что о своем подозрительном свидании ты соврал. Слишком ты умный, чтобы так глупо себя вести.       — В кофе нет селёдки, — пожал плечами Франческо. — Её в этом странном меню вообще нет! Тогда почему «Летучий голландец»?       — Почему ты меня позвал с собой? — растеряно уточнил Лучиано, не понимая, почему разговор идёт так странно. — Я не знаю, почему это место именно так называется, хотя лично мне оно нравится.       Для Гиаччо было непривычно, что в диалоге ответ и вопрос совсем не согласовывались между собой, и он чувствовал себя очень неуверенно.       — Мне нужно расширить свой круг общения, — словно опять не услышав вопроса, заговорил Фиамо. — Оказалось, что я легко могу найти себе компанию для выпивки или кого-то потрахаться, но вот в музей мне сходить просто не с кем. А я хочу ходить по музеям. И ещё… Ты очень странный, Лучиано. Ты хороший парень, но странный. Совсем не такой, как я. И да, мне, оказывается, сейчас очень хочется тебя узнать, понять. Я никогда не встречал настолько отличных от меня людей. Просто очень любопытно, как в твоей голове крутятся шестерёнки, о чём ты думаешь, что чувствуешь. Уверен, едва ты найдёшь себе девушку, как наша дружба развалится.       — Дружба? Мы дружим? — уточнил Гиаччо чуть удивлённо.       — Может, просто приятельствуем, — пожал плечами Франческо, допивая свой кофе. — Пойдем! Мне не терпеться начать работать над своим культурным уровнем.       Фиамо встал, и Лучиано поднялся следом, спрашивая уже на улице:       — А в какой музей мы идём?       — Я… Я, несмотря на свою яркую внешность и манеру одеваться, предпочитаю исторические музеи, — чуть повернулся в сторону собеседника Франческо. — Мне становится скучно в художественных музеях уже через пару часов. А вот смотреть на осколки истории и пытаться понять, прочувствовать. Представить, как бы мне жилось в ту эпоху.       — Плохо бы жилось, — заверил Гиаччо. — И дело не только в том, что почти всю историю гомосексуализм осуждался. Ещё проблема в том, что большинство из нас были бы крестьянами и жили бы на грани смерти от голода. А ещё чума ходила бы туда и обратно, выкашивая всех подряд.       — Чума была не самым опасным… Какой-то понос или детская ветрянка убили бы нас скорее, — хохотнул Фиамо. — А учитывая мою осторожность, меня бы убил столбняк! Я раз десять резал ноги, раз пять вставал на ржавые гвозди.       — Что-то мне кажется, что вот встать на гвоздь в Средние века было бы сложно… — пожал плечами Лучиано. — Когда там изобрели гвозди?       — Нужно погуглить, но мне кажется, что в Средние века гвозди были, они же подковы как-то к лошадям крепили, — не согласился Франческо. — Клеем их приклеить не могли, это точно.       — И ведь правда, не могли, — нахмурился Гиаччо. — Значит, встать на ржавый гвоздь ты бы смог.       — По-моему и кожаную обувь прибивали к подошве гвоздиками, — задумался Фиамо. — То есть… Люди и транспорт были обуты почти одинаково.       Неспешно разговаривая, наслаждаясь приятной вечерней прохладой, они свернули в узкий пешеходный переулок, и Лучиано и сам не заметил, как окончательно потерялся в беседе. Они, словно двое мальчишек, обсуждали прошлое, не спеша проверять факты в интернете, а строя теории, иногда абсурдные и даже гротескные, и сами смеялись с этих теорий. Гиаччо, столько раз бредя домой в одиночестве следом за группкой мальчишек, ловил обрывки их обсуждений, разговоров и представлял, что когда вырастет, у него тоже появятся друзья, он так же будет с ними разговаривать, и тогда уже дядя не сможет его тряхнуть, держа крепко за плечи, и приказать:       — Не дружи с этим Джозеппо, с этим отвратительным мальчишкой! Он грешник, к тому же глупый и самоуверенный. Уж я-то знаю — иногда его родители всё же приходят в костёл и заставляют Джозеппо исповедоваться. У меня от его откровений волосы становятся дыбом: ему всего лишь восемь, а он уже вор, лжец и богохульник. Он умрёт и попадёт в ад, и ты тоже, если вы будете связаны дружбой! Джозеппо обязательно научит тебя плохому.       И маленький Лу кивал, обещая больше не общаться со своим новым приятелем, но уже в свои восемь лет мальчик пусть и верил, но уже не очень любил бога, по крайней мере, того бога, которому служил дядя. Лу уже почти год на исповеди своему дяде, когда тот спрашивал, врал, не рассказывая о своих шалостях, чтобы потом не оказаться запертым на всю ночь в пустом костёле.       Ночью старое, построенное века назад строение становилось пугающим. Лу не молился в такие ночи, а прятался под лавками, вслушиваясь в шорохи, скрипы, и больше всего боясь всё же заснуть. Мальчик знал, что дядя придёт за ним ещё до рассвета, чтобы никто из прихожан не узнал, что падре оставил своего сироту-племянника запертым в пустом костёле. И если Лу всё же засыпал, то и следующую ночь проводил там же. А вот если мальчишке удавалось не заснуть, то по скрипу ключа он узнавал, что дядя вернулся, и успевал встать на колени перед распятием, делая вид, что молится.       Но чем старше становился Лу, тем реже он давал поводы себя наказывать, умело сдерживая резкие реплики, подавляя гнев, делая вид, что тщеславие, гордыня, лень и чревоугодие ему просто не свойственны.       Постепенно Лу это давалось всё проще и проще, но вместе с этим мечты, фантазии, да и сама жизнь мальчика становились всё более и более серыми, унылыми, постными, как еда в пост.       Уже потух давно огонь злости на дядю, хотя, став взрослым, Лучиано отлично понимал, что тот гордыней и тщеславием не страдал, а наслаждался, требуя от племянника чуть ли не стать ангелом. Отчасти Гиаччо даже оправдывал своего опекуна тем, что священник не желал себе семьи и детей.