Глава 4. Подарок
21 мая 2026 г., 21:36
Лучиано был рад в понедельник понять, что всё стало как прежде и Чиччо вновь стал разговорчивым, готовым в любой момент отвлечься от работы. Франческо казался Гиаччо каким-то попугаем, ярким, шумным, что случайно попал в компанию обычных серых уличных голубей. И Лучиано, чем больше за ним наблюдал, тем больше восхищался.
— Ты меня слышишь вообще? — нетерпеливо вновь спросил Фиамо.
— Франче… Чиччо, ты что-то сказал? — вздрогнул Гиаччо и мотнул головой, прогоняя глупые и неуместные мысли о птицах.
— Ты на меня пялишься так, что, если бы мы были в гей-клубе, я бы предложил тебе отсосать, — хохотнул Франческо. — Ты, в своих мыслях меня всё равно полным именем называешь? Или вообще синьор Фиамо?
— Я не понял, ты бы предложил мне отсосать или отсосать мне? — проигнорировал вопрос Лучиано.
— Думаешь, так стало понятнее? — насмешливо уточнил Фиамо и, усиливая сходство с попугаем, чуть наклонил голову набок.
— Слушай, а как вы, геи, обходите эту двусмысленность? — уточнил деловым тоном Гиаччо.
— Я обычно спрашиваю: отсосешь мне или хочешь, я тебе отсосу? Тут всё понятно и спутать намерения невозможно, — отодвинулся чуть на своём офисном стуле Франческо. — А тебе это зачем? Всё же решил спросить у Стенли, кто кому отсосет? Ты же понимаешь, что потом придётся…
— Да дался тебе этот Стенли, — с несвойственным раздражением в голосе перебил Лучиано. — Мне просто интересно, ты хочешь мне отсосать или хочешь, чтобы я тебе отсосал?
— Очень странный разговор для понедельника, и для работы, — нервно хохотнул Фиамо и, смотря прямо в глаза Гиаччо, спросил: — А если я скажу, что хотел бы, чтобы ты мне отсосал, что бы ты ответил?
Лучиано казалось, что он проваливается в карие глаза Франческо, рот резко пересох, а мысли спутались, разбежались и замерли где-то за пределом досягаемости. Кашлянув, отпив воды из стакана, Гиаччо тихо сказал:
— Я не умею, мне вначале научиться нужно.
Фиамо сглотнул, отвернулся, резко заинтересовавшись работой. Лучиано смог задышать ровнее, словно вынырнув из вязкого полусна. И ту же минуту Гиаччо испугался, что своими неосторожными словами он вновь всё испортил:
— Я не хотел… Это всё же затянувшийся прикол. Только не обижайся.
Лучиано в этот раз сам отъехал на стуле чуть вбок, чтобы смотреть, как реагирует Франческо, чтобы знать, что его слова помогают.
— Чиччо, я понимаю, что опять сказал что-то не то, не так… — упрямо продолжил Гиаччо.
Франческо резко повернулся лицом к нему, от чего тугие косички ударили его же по носу, и перебил:
— Ты шутил? Это всё было приколом?
Лучиано смотрел на Фиамо, смотрел прямо в глаза и вновь почувствовал, как во рту стало сухо, а язык прилип к нёбу. Гиаччо не сильно разбирался в отношениях, не всегда понимал даже атмосферу вокруг себя, то тут он очень ясно осознал, что его ответ на этот вопрос может всё изменить: или разрушить даже дружбу или…
— Для меня это не было шуткой… Но я не хочу всё вновь испортить, — сглатывая после каждого слова, но твёрдо заверил Лучиано.
Франческо молчал долгую вечность, а потом сообщил:
— Ничего не получится. Я не опущусь до тайных романов, а ты не захочешь стать объектом обсуждения на работе.
— Мы уже стали, — пожал безразлично плечами Гиаччо. — Сесили из бухгалтерии уточнила уже у меня, знает ли моя невеста о моем романе с мужчиной, с тобой.
— И что ты ответил? — явно стараясь выиграть себе время в пустом разговоре, чтобы принять решение, спросил Фиамо.
— Я сказал, что мы с Кьярой расстались в твой первый рабочий день, — отозвался Лучиано, пытаясь угадать, о чём думает Франческо.
— Ты вообще представляешь, что сказал ей? Что расстался с невестой, увидев меня в первый раз, — нервно хохотнул Франческо.
— Тебя это беспокоит? — уточнил Гиаччо. — Если что, я скажу ей всё, что хочешь.
— Ладно, давай в пятницу ты отведёшь меня на свидание, — все же решился Фиамо. — Но если ты меня поведёшь в Летучего голландца, то второго свидания не будет.
— Я придумаю что-то интересное, — пообещал Лучиано, зная теперь точно, чем будет заниматься всё свободное от работы время. — Только у меня один вопрос… Когда ведёшь на свидание девушку, то платишь ты. А когда ведёшь на свидание парня, то платит кто?
— Кто пригласил или каждый сам за себя. Но учти, что несмотря на то, что я напросился на свидание, платить будешь ты, — сообщил Франческо, явно успокоившись уже.
— Я согласен. А я думал, что тот, кто сверху, тот и платит, — заметил Гиаччо.
— Ну не совсем так. Мы не живём по правилам, что себе придумали натуралы, — пожал плечами Фиамо. — Не всегда манерный паренёк снизу, не всегда тот, кто крупнее или старше — сверху. Не все пары делятся на активов и пассивов. И ты даже не спросил, кто я.
— Ты говорил — универсал, — заметил спокойно Лучиано.
— И тебя не пугает это? — удивился Франческо. — Или ты решил, что с тобой я вдруг стану пассивом?
— Нет, не решил, — мотнул головой Гиаччо. — Просто мне всё равно. Я не пробовал и понятия не имею, что из этого моё.
— А если ничего? — склонил голову набок Фиамо.
— Чиччо, я не знаю. Я не могу дать никаких гарантий, — признался Лучиано. — Но ты меня знаешь как личность и всё же… Сказал, что пойдёшь на свидание.
— Никто не может дать гарантию, — кивнул своим мыслям Франческо. — Ты самый странный из всех, кого я знал. И всё же…
***
Гиаччо посмотрел в свою таблицу, что составил, и нахмурился. Три вечера подряд он искал в интернете идеи для свиданий. Лучиано для того, чтобы принять окончательное решение составил таблицу и начислял разным местам разные баллы и сейчас застрял: три варианта набрали абсолютно одинаковые цифры. Гиаччо понимал, что это с одной стороны хорошо: на ближайшие три свидания есть планы. Но первое из свиданий должно было быть безупречным, чтобы Франческо согласился на второе. А понять, что лучше, Лучиано не мог. На одно мгновение мелькнула идея набрать Кьяру и спросить её совета, как он делал все эти годы, но Гиаччо подавил этот подлый по отношению к невесте порыв и, выдохнув, решительно добавил новую фикцию. Случайная цифра. Положившись таким образом на судьбу в виде экселевского бога случая, Лучиано выбрал в качестве места для первого свидания ресторан-корабль. Дальше все было проще: забронировать столик и всё готово. Время до пятницы впервые тянулось для Гиаччо медленно и нудно. Даже работать выходило плохо: любимые чертежи уже не могли занять все мысли Лучиано, он всё равно раз за разом возвращался мыслями к Франческо. Очень уж хотелось поскорее узнать, как Фиамо отреагирует на такой романтичный жест. Лучиано даже пару раз порывался спросить Франческо, как тот отнесется к подобному свиданию, но в последний момент себя обрывал: незнание всегда лучше, чем провал. Только спецификация и та скрупулёзность, с которой Лучиано к ней относился, могла отвлечь его полностью, выбивая все посторонние мысли. — Пятница, — сообщил Франческо с утра и поправил свою бирюзовую бабочку с осьминогами. — Пятница, — закивал довольно Гиаччо, хотя ладони у него мгновенно вспотели от волнения. — Привет. — Где и в каком часу встречаемся? Ты прямо в этом пойдешь? — уточнил Фиамо и прошёлся взглядом по Лучиано. Франческо, и правда, было чему удивляться: вечно застегнутый на все пуговицы Гиаччо в тот раз был в белых брюках, светлой же футболке-поло. Для Лучиано это было почти так же невероятно, как прийти на работу в пижаме. — Сразу поедем, — кивнул Гиаччо. — Чиччо… Я впервые так ждал пятницы. — А нормальные люди всегда ждут пятницу, — рассмеялся Фиамо, тряхнув волосами. — Я очень рад, что ты, как и я, ждёшь нашего свидания. Знаешь, это приятно. Мне нужно будет кое-что из машины забрать. — Вещи? — уточнил Лучиано, не зная толком, что чувствует: рад он возможной совместной ночи или испуган. — Подарок для тебя, — сообщил Франческо. — Для вещей рановато… Я не переезжаю к мужчине после первого свидания, даже если мужчина ну очень хорош! — Я тебе подарок не купил, — растерянно отозвался Гиаччо. — И не надо. Подарок — это же проявление чувств, порыв. Лучший подарок тот, что даришь, купив с мыслью — эта вещь должна быть у Лу…чиано, — довольно отозвался Фиамо. — Теперь мне очень интересно, что именно должно быть именно у меня, — признался Лучиано. — И мне любопытно: интересно, куда мы пойдём. Так что мы на равных, — рассмеялся Франческо. Время до вечера тянулось, словно жвачка за подошвой — медленно, мерзко и липко. И Гиаччо уже начало казаться, что он спит, и, как бывает во сне, нужное событие так и не произойдёт, ведь этот сон только о самом ожидании. Но вечер вдруг наступил. Из своей машины Франческо забрал достаточно большой подарочный пакет. Вначале Лучиано подумал, что там большая коробка конфет, очень был подарок похож по форме, но Фиамо явно нёс что-то более тяжёлое. Заняв место рядом с водителем, Франческо приказал: — Вези. А подарок? — с детским нетерпением спросил Гиаччо. — Чуть позже, — улыбнулся Фиамо так снисходительно и тепло, что Лучиано даже не стал второй раз спрашивать. — Прекрасное место для первого свидания, — уже сделав заказ, вынес свой вердикт Франческо, любуясь берегом. — Но на следующее свидание придумай место, которое что-то для тебя значит. — Нет таких мест, я скучный, — заверил нехотя Лучиано. — Есть, — не согласился Фиамо. — Когда мы были в музее, ты с таким увлечением рассказывал мне про картины Ренессанса… Тебя явно увлекало искусство. И я решил, вот… Франческо наконец открыл пакет и положил на стол огромный, явно дорогой художественный альбом. Гиаччо, открыв обложку, провёл пальцами по первой же иллюстрации. Когда-то очень давно маленький Лучиано увлёкся живописью, он даже ходил втайне от дяди в студию на внеклассные занятия изобразительным искусством. Лу экономил почти полгода, собирая все карманные деньги, и купил художественный альбом, чтобы посмотреть на работы великих мастеров. Книга была небольшой, относительно дешёвой, но Лучиано и от неё получал удовольствие, правда недолго. Прошло два дня, и дядя обнаружил неожиданную покупку своего подопечного. Долго, нудно, пару часов он объяснял маленькому Лу, что смотреть на изображения обнажённых людей — прямой путь в ад. А потом несколько часов мальчик, стоя на коленях, молил бога о прощении вслух, пока дядя занимался своими делами. А затем еще Лучиано пришлось рвать книгу и по листу палить её в камине, провожая каждый лист словами молитв. Гиаччо мотнул головой, прогоняя воспоминая и ощущение боли в уставших пальцах. А затем Лучиано открыл художественный альбом где-то на середине и провёл рукой по гладкой бумаге, сморгнул, чтобы удержать слёзы внутри и глухо, хрипло сказал: — Спасибо. — Видишь, у тебя есть свои интересы, свои увлечения, просто ты словно бы стесняешься их, — улыбнулся довольный Франческо. — Ты же знаешь, что я упрямый и вытащу все это наружу, заставлю тебя узнать себя самого, ведь только так я сам смогу тебя узнать. — Я и забыл, как мечтал стать художником, хотя, может, поэтому стал инженером — чертежи в своем роде тоже искусство, — отозвался Лучиано. — Ты сравниваешь свои воздуховоды с этим? — указал на портрет обнажённой женщины Фиамо. — Обнажённая молодая женщина с зеркалом, — прочёл подпись Гиаччо. — Картина Джованни Беллини… Странно, обычно он не писал на светскую тему. — Я не силен в этих всех художниках, люблю иногда побродить по музею, пропитаться высоким, но знаю имена только по-настоящему известных художников, — улыбнулся Франческо. — Тициан — это имя тебе знакомо? — спросил Лучиано, рассматривая иллюстрацию великолепного качества. — Разумеется, я из пещеры давно вышел, — заметил Фиамо, любуясь тем, насколько понравился его подарок. — Джованни Беллини был одним из его учителей, — сообщил Лучиано. — А ты действительно интересуешься искусством. Почему ты не ходил по музеям? Почему не записался в студию? Рисовал бы себе в свободное время, — спросил Франческо. Гиаччо хотел было сказать, что ему дядя запретил, но вдруг со всей ясностью понял — он уже взрослый и дядя давно не мог ему ничего запретить. Он сам. Сам себе запретил, не позволил, вжившись в те рамки, что когда-то установил ему опекун, и, даже уйдя из-под опеки, так и не стал выходить из рамок. — Всё теперь будет по-другому, — пообещал громко Лучиано. — Прости, не понял? — отозвался чуть растерянно Фиамо. Гиаччо же вспомнил уроки соблазнения от самого Франческо и положил свою руку рядом с рукой Фиамо. Тот кратко хохотнул и накрыл своей тёплой ладонью пальцы Лучиано, чуть сжал их, улыбаясь тепло. — Значит, ты не против, — заметил Гиаччо, закрывая альбом. — Не против, — кивнул Франческо. — Понятия не имею, что в тебе для меня такое привлекательное есть, но что-то однозначно есть. Даже когда ты меня бесил, ты всё равно заставлял о себе думать. — Наверное, только тебя одного. Мне кажется, что просто у тебя взгляд какой-то другой, глубже, что ли. Ты видишь в людях то, что они сами в себе не видят, — заверил восхищённо Лучиано. — Я, тот я, которого ты мне показываешь, нравится даже мне. А я себя никогда не любил. В упор не видел в себе ничего интересного. Фиамо потянулся и провёл пальцами по скулам, ниже к подбородку и покачал головой: — Ты просто никогда не искал ничего в себе, только в окружающих. Кьяра… Можно спросить? — Спрашивай. — Она расспрашивала тебя о детстве? Что-то же она тебе дарила на дни рождения, к примеру, — уточнил Франческо. — Что? — Она всегда говорила, что глупо делать своё детство причиной своих бед, — пожал плечами Гиаччо и задумался. — Она дарила. Чаще всего очередную рубашку или галстук. Такие же, что я обычно ношу. Просто на замену. — А ты ей что дарил? — продолжил вопросы Фиамо. — Я дарил… Украшения. Духи… Думаю, наши подарки были одинаковыми, — задумался Лучиано и посмотрел на художественный альбом. — Это самый лучший подарок, что когда бы то ни было мне дарили. Я постараюсь с тобой быть таким же. Дарить тебе не просто кружки или там яркие бабочки, но и что-то более сокровенное, личное. — Бабочки — личное. Особенно те, которых у меня нет, — не согласился Франческо. — Это моя слабость. Пойми, это ты как шкатулка с сюрпризом — нужно разгадать головоломку, чтобы открыть хотя бы одно отделение и посмотреть, что там прячется. А я прост, как открытый платяной шкаф — тут бабочки, тут смешные клички, тут любящая семья. А вот там, на самой высокой полке, любовь к хорошему вину и к сладкому. — Не верю, явно есть закрытые отделения и второе дно, — хохотнул Гиаччо. — Тебе просто так кажется. Я не очень хорошо разбираюсь в людях и не всегда могу предугадать их реакцию на свои слова и действия… Но я точно знаю, что даже самые открытые и общительные люди прячут что-то подальше. Иногда это то, чего они стесняются. Иногда прячут — болевую точку, чтобы никто не обидел. Фиамо кивнул и, повернув голову, любуясь медленно плывущим вдали берегом, признал: — Да. Ты прав. Я, к примеру, не люблю говорить о своем старшем брате. У него была лимфома, и родители родили меня, надеясь, что я подойду ему, как донор. Но мой брат умер ещё до моего рождения и очень долго я не знал, почему появился на свет. Не знал, что был изначально просто способом спасти другого сына. Но мне рассказали, и это было очень больно. В подростковом возрасте это знание привело к большим проблемам. — Жутко, — признал Лучиано. — Я предпочёл бы не знать такую правду. Так я могу верить в то, что мои родители меня любили. — Мои родители меня любят, правда любят, просто так вышло, — заверил Франческо. — Но когда я был подростком, я никак не мог понять этого. — А как понял, что они тебя любят? — спросил Гиаччо, размышляя о том, что Кьяра думала, что он её любит. Лучиано и сам думал, что любит свою невесту, просто любит так, как умеет, со всей силой чувств, на которую способен. Только сейчас, сидя напротив Фиамо, он понял, что это не так. Франческо он любовался, волновался перед свиданием, ждал его. Говорил о личном и откровенно скучал, хотя они виделись на работе каждый день. Когда Кьяра исчезла из жизни Гиаччо, тому было сложно: слишком многое поменялось, слишком много оказалось свободного времени. Но когда Лучиано поссорился с Франческо, то кроме неприятных изменений в жизни, Гиаччо стало физически не хватать голоса Фиамо, его улыбки, манеры ехидно шутить. — Любовь она ведь не про слова, она про действия. Про прощение за ошибки, про поддержку и принятие, — не задумываясь, ответил Франческо, налив себе новый бокал вина. — Ты когда-то влюблялся в парня? Хотя бы в детстве? Лучиано задумался, он прекрасно понимал, что хочет услышать Фиамо — что Гиаччо влюблялся, что всегда был хотя бы бисексуалом. Но врать Лучиано не хотел, не в этот раз, не Франческо. Вздохнув, собравшись, Гиаччо ответил: — Нет. Но и в девушек не влюблялся по-настоящему. Я настолько привык не обращать внимания на свои эмоции, настолько привык просто думать заранее как себя вести, как положено, что просто не дал себе влюбляться. Каждый раз, когда человек меня восхищал, когда я любовался им или ею, я сам себе внушал, что я слишком скучный и обыденный, что даже общаться себе с ними запрещал. Что-то похожее на влюбленность… Наверное, чувствовал. Просто не хотел осознавать. Фиамо слушал внимательно, а потом потянулся и вновь провёл пальцами по щеке. Лучиано потянулся лицом за ладонью, чтобы урвать ещё немного этой невинной и такой желанной ласки. — Тебе нравятся мои прикосновения, — заметил Франческо. — Да, — не стал скрывать Гиаччо. И в награду за свою откровенность Лучиано получил прекрасную, суть самодовольную улыбку Фиамо. — Я так и знал, — самоуверенно заверил Франческо. — Я лучший в глажке щёк! — Эй, у меня нет щёк — я скуластый и совсем не пухлый, — заверил шутливо Гиаччо, любуясь Чиччо и не пытаясь этого скрывать, признаваясь самому себе, что любуется мужчиной. После ужина они прогулялись: несмотря на поздний час и усталость после долгой рабочей недели Лучиано всё ещё не хотел расставаться с Франческо, ему хотелось говорить с ним и говорить. И он был рад, что Чиччо разделяет его желание. Ещё больше Лучиано хотелось остановиться где-то, притянуть к себе Франческо и поцеловать, чтобы окончательно убедиться, что он не перепутал дружбу с чем-то большим. Но найти подходящий момент Гиаччо всё никак не мог, ему не хотелось испортить всё своей торопливостью. — Отвезёшь меня домой? — спросил Фиамо. — А как же твоя машина? — уточнил Лучиано. — Я завтра прогуляюсь и заберу. Сегодня во мне явно больше вина, чем стоит, — заверил Франческо. — Конечно, я помню, где ты живёшь, — заверил Гиаччо. — И не думай, что ты меня этим признанием напугаешь, — хохотнул Фиамо. Дорога к дому Франческо заняла слишком мало времени, и уже через минут пятнадцать Лучиано остановился у нужного дома. — Спокойной ночи, Чиччо, — улыбаясь, пожелал Гиаччо. — И тебе, — расстегнув ремень безопасности, Франческо не спешил выходить из машины. Лучиано нервно облизнул губы и пристально посмотрел в глаза своего Чиччо, тот улыбался, не отводя взгляда. Слепо шаря рукой, Гиаччо отстегнул свой ремень безопасности, чтобы получить свободу, и подался вперед, замерев в паре сантиметров от лица Франческо, чтобы убедиться, что тот не против. Но Чиччо не только не отодвинулся, он сам нагнулся вперёд и поцеловал первым. Губы у Франческо были мягкими, чуть странно было ощущать лёгкую небритость. Лучиано шумно вдохнул хороший мужской парфюм Фиамо, смешанный с его личным запахом и навязчивой ноткой табака. Привкус недавно выкуренной сигареты принёс с собой и неспешный, изучающий с обеих сторон, поцелуй. Лучиано задышал быстрее, обхватив руками лицо Чиччо, чтобы тот не вздумал отстраниться. Он не был готов прерывать поцелуй, оканчивать этот момент близость. — Я не сплю после первого свидания, — первым прервал поцелуй Франческо и открыл дверцу. — Пора. — Пора, — согласился Гиаччо, всё ещё не отпуская ладонями лицо Фиамо. — Пора. — Завтра увидимся, — пообещал Франческо, выскользнув из рук и из машины. — Вернее уже сегодня. — Суббота, мы не работаем, — напомнил Лучиано. — Но это не значит, что мы не можем сходить куда-то вдвоём после обеда, — рассмеялся Чиччо. — Не забудь пристегнуться. Гиаччо не торопился уезжать, и только когда в квартире Франческо зажегся свет, он завёл машину и поехал к себе домой.
