Натаниэль

Дождь на улице. Едва успокоившийся ливень. Натан отвлёкся и смотрел на него в окно. Минут пять, кажется. Такая погода не позволяла ему возиться во дворе с машинами, а до уборки в доме он ещё, как он считал, не докатился. И так было чисто, раз было место, чтобы ходить. В доме тепло. В голове пусто. Дождь тихо бьёт по стеклу, поленья тихо трещат в камине. – Ты уже полчаса ворон считаешь. – Замечает Бобби небрежно. Натан моргает несколько раз и смотрит на часы. Не особенно помнит, сколько было, когда он отвлёкся, но, кажется, констатированный факт вполне может соответствовать истине. Он был в этом странном состоянии неспособности подчинить себе свой разум как обыкновенно это делал. Всё ускользало у него из рук, ощущения и видимая реальность не соответствовали друг другу. Всё вокруг казалось иллюзорным, а собственное тело неподатливым сырым куском мяса, вывалянном в чём-то мезком и липком. Тошнотворное чувство. Вчера всё было под контролем, разум работал словно только что смазанный механизм, чутко отвечающий на каждую его команду. Нет. Нет, было не так, весь день было тошно и этот проблеск былой ясности ума длился не более часа. У него хватало сил остановить себя от попадания в эту ловушку памяти. Ему было несколько неловко за свою растерянность и неуклюжесть, если это можно было так назвать. Больше перед самим собой, чем перед Бобби. Непривычно в этом состоянии слабости и непривычно, что он не мог видеть, чтобы оно лечилось. Это не было раной, которую можно было увидеть глазами, от этого было сложнее. Он пытался адаптироваться и найти, как визуализировать симптомы этой охватившей его болезни, как увидеть, что он заживает, и его выдумки даже хватило на простенькие обозначения в дневнике. Кучка символов в строку, описывающие определённые чувства и интенсивность. Даже собрал из этого график, – бесполезно, на первый взгляд, но в самом деле, какое-то медленное изменение он отображал и изменение это было к лучшему. Он это слабо ощущал. Перечитывание и сравнение были на той же стороне, что и график: ему было лучше. Всё ещё плохо, но лучше, чем раньше. Положительной динамики, – он и впрямь начинал относиться к себе как к пациенту или объекту исследования, от этого было несколько легче, – необходимо было ждать, а ожидание, тем более в неопределённости, было одной из ненавистных ему вещей. Он снова сознательно моргает. Несколько раз, понимая, что стрелка на часах пробежала еще четверть круга. Ощутить собственное тело снова неприятно. Чувство грязи; словно его кожу, каждый её сантиметр, покрывал незримый глазу налёт. Это ужасно раздражало, потому что он знал, что чист. Щупал свою кожу, отмывал часами. Невозможно было смыть то, чего нет. – Я странный. – Констатирует он вслух. Бобби усмехается. Не зло, скорее от неожиданности и того, как это…в самом деле, глупо звучит. – Здорово, что ты заметил. – Полушутка. Натан поворачивает голову и рассеянно смотрит на него, наклонив голову. Об одном ли они говорят? – Чем же ты странный? – Мужчина откладывает карандаш в сторону, отвлекшись от старого фолианта неизвестного Натану содержания. Бобби переживает, это вполне очевидно любому, у кого есть глаза и уши, хотя, даже одного из этих органов восприятия бы хватило для понимания. Натан подбирает на диван и вторую ногу, усаживаясь скрестив ноги. Дома хорошо: Бобби никогда не ругает за то, что он что-то замарал. Дин всегда ворчит и требует прекратить, когда Натан поднимает ноги на сидение в машине, а снимать обувь каждый раз ему не хочется. – Не знаю. – Говорит он, пытаясь сосредоточиться на реальности, утекающей сквозь пальцы. Противоречивой, ведь с одной стороны, ему комфортно и почти спокойно, кажется, впервые за долгое время, с другой – его тошнило от грязи своего тела, которую он не мог смыть, не мог увидеть, но мог ощутить и ощущал с регулярностью, которая действовала на нервы. То же, что чувствовать, как что-то ползёт по тебе в полусне и не мочь двинуться. – То есть, – Он добавляет. Делает паузу, пытаясь выбрать формулировку, – я не знаю, как описать или назвать. – Признаётся нехотя. Он много читал и словарный запас у него, как он считал, был достаточным, а потому признать, что ему не хватает слов, было для него неприятно. – Подбери сравнение? – Бобби предлагает, скрестив руки и откинувшись на спинку стула, отдавая всё своё внимание Натану. Тот задумывается, хотя выглядит скорее так, словно бы снова отключился от происходящего вокруг. – Как будто я в банке с дождевыми червями. – Через полминуты говорит Натан. Подходило точно, позволяло ему не задумываться о причине лишний раз. Передавало фантомное ощущение, испытываемое кожей, грязь и омерзение. И осознание нереальности всех этих чувств: физически, он бы не влез в банку с червями, понадобился бы сосуд побольше. По крайней мере бочка. Мысли непослушно расползаются. – Звучит малоприятно. – Соглашается Бобби, подождав ещё полминуты на случай, если Натаниэль решит что-то добавить. Но тот молчит. – Если я могу тебе чем-то помочь или ты хочешь поговорить, я весь уши. Все те клочки мыслей и эмоций, которые метались в его черепе, на мгновение замерли, как и всё вокруг в целом. Натан очень неожиданно обнаруживает себя в смешной ситуации, будто бы впервые прозрел и осознал, насколько у него в голове бардак. Почему он ожидал, что они сейчас будут ходить вокруг да около и играть в кошки-мышки, как происходило бы, общайся он с братьями? Без адресации ситуации, полунамёки и прощупывание почвы, будто он не представитель рода человеческого, а минное поле. Бобби был взрослый, разумный человек, который не собирался заниматься этой глупостью; который понимал, что и Натан не глупый и не такой маленький, каким кажется, и с ним такой подход не сработает. Он был упрямый, если решал, что что-то не скажет – из него щипцами не вытянешь, но обыкновенно это редко доходило до самовредительных стадий. Упрямый, но умный, и если что-то начинало его душить изнутри он не стеснялся выхаркивать это с кровью в чужие руки. Если он не пришёл просить о помощи, значит он справлялся самостоятельно или считал, что справлялся. Бобби, как стороннему наблюдателю, первое виделось яснее, чем Натану самому из собственной головы. Тем не менее, как любой родитель, он не мог не пытаться предложить ребёнку помощь и не показывать, что он здесь, если понадобится. Иногда это необходимо было проговаривать вслух, мозг часто забывал такие вещи в стрессе. Натан не забыл, ни в коем случае; его естественной реакцией никогда не было “лишь бы родители не узнали”, как у многих его сверстников, как он успел выяснить. Если проблема не поддавалась самостоятельному решению, он не стеснялся звонить Бобби. Но сейчас это было не так, ему просто нужно было время. Он это понимал и потому справлялся сам. Бобби будет гордиться, если он справится с чем-то трудным сам, верно? Натан и сам за себя будет гордиться. Мальчишка встаёт с дивана и за пару быстрых (насколько быстрыми они могут быть в его состоянии) шагов подходит к Бобби, чтобы обнять. Мужчину это несколько застаёт врасплох, но к тактильности ребёнка он давно привык, так что не колеблясь обнимает того в ответ. Натан не уверен, сколько это длится, пока наконец Бобби не отпускает его первым. Мгновение он смотрит ему в лицо, пытаясь удостовериться, что тот в порядке. Струпьев не осталось, рана на веке зажила и он наконец может открывать оба глаза целиком. – Хватит с тебя, пиявка. – Шутливо, улыбаясь, говорит мужчина. Натан тоже улыбается, не может не улыбнуться. Следующим утром всё ещё идёт дождь. Рано, едва светает. Натан проспал целых шесть часов и проснулся к заре. Ощущение липкости и грязи на коже, если бы его плоть гнила и ей питались опарыши. До тошноты мерзко, а живое воображение вызывает тревогу, пусть он ничего из этого и не видит. Несоответствие видимого глазами с чувствуемым телом приводило в мучительное состояние, сходное ажитации. В том же, в чём спал, шагает на улицу, борясь с ощущением, что он безумец и затея его безумна. Голые стопы касаются мокрой земли, дождь омывает лицо. Задний двор. Несколько минут он колеблется, пытаясь осознать, насколько он в своём уме и отдаёт отчёт своим действиям. Это было странно, это было глупо и это…казалось, могло помочь. Ему же станет лучше, если он смоет с себя хоть что-то видимое, верно? Хоть немного. Если мозг обманывается, он же может хотя бы попробовать обмануть его обратно, так? Земля холодная. Может, простýдится. Ощущение дождя кожей. Холодно и неспокойно, в спину упёрлась кромка булыжника: когда-то на него что-то упало и кусок откололся, а дожди ещё не успели сгладить появившиеся грани достаточно, чтобы не чувствовалось. Перекатывается по земле, странное чувство чувствовать своё тело так остро после того, как оно не ощущалось своим так долго. Глядит на свои грязные руки. Мелкие кусочки щебня прилипли. Внезапно спокойно. Нет никаких жуков и кожа у него не гниёт. Это просто земля и камни.