Натаниэль

“Быть или не быть, вот в чём вопрос…”

Гамлет

Натан удобно устроился в подвале, откопав себе в дебрях хлама рабочую настольную лампу и имея чудесную возможность погрузиться в размышления, свои записи и книги. Сэм несколько часов к ряду пытался поговорить через запертую дверь: его мольбы и крики раздражали слух, но чуть больше чем через полчаса Натан привык и они превратились для него в фоновый шум, совершенно не мешающий деятельности. Скоро Сэму станет совсем уж плохо и ему уже заранее надо было проталкивать идею того, чтобы его привязать, чтобы он себе не навредил, но пока Натан находился в попытках собрать все факты воедино. Результат у него выходил пусть и логичный, но совсем неутешающий. Первое, в чём он не сомневался ни секунды, это то, что ангелы не собирались предотвращать апокалипсис. Все их усилия были лишь пылью им в глаза, принятие благородной позы. Было бы желание – они бы спустили с неба целую армию и дали бой такой, что камня на камне бы не осталось. Нет, им либо не было дела, что было маловероятно, ведь тогда и вставать в благородную позу не было бы никакой необходимости, – кто бы их упрекнул, если почти никто не знал, что они существуют? – либо, во что Натан верил куда больше, они заинтересованы в апокалипсисе намного сильнее, чем позволяют себе показывать. Быть может, Кастиэль даже не знает этого, или не знал. Что делается наверху ему было почти неизвестно, разве что из малополезных и немногочисленных рассказов Анны он имел представление, что ангельское общество больше напоминает антиутопичное, чем можно было себе воображать. Веруют в Бога, которого никто никогда не видел, и каждого инакомыслящего метафорично жгут заживо в назидание. Впрочем, кто бы захотел быть инакомыслящим, проявлять несогласие и неподчинение после того примера, которым им послужил Люцифер? Он не мог знать, как это было в самом деле, но живое воображение и любовь к искусству позволяли ему рисовать живые и жестокие картины: сожжённые до костей крылья, изувеченное окровавленное тело, ненависть и боль от того, что наверняка считалось им предательством. Не оно одно ведь презрело человека: вряд ли отношение Уриэля было новым, а не тем же, что и миллионы лет назад. Эта поэтичная картина нисколько не делала его сочувствующим Дьяволу, нет, оно не имело никакого права травить жизнь его вида лишь потому, что перестало быть любимой игрушкой того, что их создало себе на потеху. Человек не заслуживал того, что из него высек Люцифер, изувечив душу страданиями столь мучительными, что та лишалась самой себя, лишь бы прекратить это. Сколько злобы и жестокости без весомой на то причины. Не было бы ошибкой сказать, что Натаниэль презирал Люцифера и ровно таким же справедливым было бы замечание о том, что он презирает Бога, решившего поломанный порядок не исправлять. Вторым его умозаключением было то, что взлом последней печати потребует столько усилий, что убьёт Лилит. Или что-то в этом духе: в то, что им рассказал Сэм, Натан верил и находил правдоподобным и занимательным. Что случалось с демонами после смерти? Куда они отправлялись? Насколько силён страх смерти у того, кто жил с самой зари человечества? Человека ничего не пугало сильнее и мучительнее неизвестности, было ли также с демонами? Остался ли в них этот первобытный ужас перед тем, что было вне их понимания и власти? Его мучило ужасно большое количество вопросов, большинство из которых были далеки от практической необходимости и куда уместнее выглядели бы будучи рождёнными разумом философа, а не мальчика-подростка. В эту же канву он пытался вшить нить поведения Руби. Последняя печать убьёт Лилит и к этому же Сэма готовит Руби. Это звучало как безумие, но могла ли сама Лилит быть последней печатью? Быть может, не так: смерть Лилит была ключом к её слому или что-то ещё, но условием открытия той подвальной комнаты, в которую загнали Люцифера, – он в это с трудом верил, но у него не было никаких других правдоподобных объяснений, а все факты вели его к этому, казавшемуся невозможным, варианту, – была смерть Лилит. Это объясняло и поведение Руби, и почему ангелы, раз они сами заинтересованная в апокалипсисе сторона, никогда не препятствовали больше, чем на словах. Это объясняло почти всё, пусть и звучало сомнительно. Он бы не поверил, если бы кто-то ему сказал что-то такое, потому понимал, что убедить кого-то, кроме себя, – а у него и себя сложно сказать, что получилось убедить, – будет почти невозможно. Единственное, что он мог сделать, в соответствии со своими выводами, это не дать Сэму убить Лилит и своими руками устроить апокалипсис. Это было в его зоне досягаемости, дальше было попытаться убедить всех в том, что он сам себе придумал. Индуцировать свой бред в чужую голову. Звучало просто, на деле будет весьма утомительно и тяжело. Но он был настроен довольно решительно: для спасения своей шкуры он был готов на многое, что другим показалось бы недопустимым и чего они стыдились признать, что в отчаянии сделали бы сами. Он же знал, насколько может опуститься человек, если жажда жизни в нём сильнее других чувства, и как остро эта жажда ощущается, когда жизнь из его собственных рук пытаются отобрать. Он ужасно не любил отдавать по принуждению то, что считал ему принадлежащим. У Сэма в очередной раз начались галлюцинации и он истошно вопил, словно его режут. Натан, вопреки всему рациональному, на всякий случай проверил, отодвинув задвижку и заглянув внутрь импровизированного вытрезвителя. Нет, Сэм был там один и никто его не резал. Выбирается из подвала, посмотреть, что там делают Дин с Бобби, да и немного отвлечься от чтения древней дребедени ему тоже хотелось. Картина его глазам предстаёт печальная: оба пьют какую-то крепкую дрянь с сложными лицами, библиотеку освещает только настольная лампа. У Дина вид куда более страдающий: на него крики Сэма давят очень заметно. Натану это было пусть и недоступно, но понятно, а потому он пытался не так заметно быть неотягощённым эмпатией. Проходит в комнату и усаживается на диван, подобрав ногу и наблюдая. Дин напряжённо бросает в его сторону взгляд, но не больше. Бобби едва ли меняется в лице: он пусть и переживал, но, кажется, не так остро, и пытался подойти к ситуации рационально. От эмоций было мало толку, к тому же, кто-то должен был быть взрослым и глядеть, чтобы никто не натворил глупостей. – Как долго это продлится? – Подавив в себе очередной приступ человечности, Дин пытается вернуть лицу выражение стоическое, но в нём слишком много от человека, чтобы это было успешным. Бобби на мгновение поднимает на него взгляд, коротко вздыхает. – Дай-ка погляжу в своём справочнике по демонской детоксикации. – Саркастично говорит Бобби, протягивая руку к книжной полке. Натан сдерживает улыбку; мужчина одёргивает руку, продолжая тем же тоном: – Ой, погоди. Никто же ещё такой не написал. Дин отводит взгляд в пол и молчит; Бобби устало вздыхает, снова откидываясь в кресле. Натану одному непринуждённо. – Не знаю, сколько это займёт. – Говорит Бобби, теперь уже серьёзно. – Чёрт, я даже не знаю, переживёт ли это Сэм. Дин смотрит исподлобья. Вряд ли ему нравится слышать свои худшие мысли произнесёнными вслух. Натан открывает рот, намереваясь заговорить, но звонит телефон. – Алло? – Снимает трубку Бобби. Дин принимается шагать по комнате, беспокойный. – Наверни говна и сдохни, Руфус. Ещё раз позвонишь - убью. С этими словами он отключается и Натан не может сдержать короткую улыбку. Дин оборачивается к Бобби с выражением искреннего недоумения на лице. – Чем тебе Руфус не угодил? – Он знает. – Отмахивается Бобби. Раздаётся ещё один звонок. Натан обращает внимание на то, как Сэм стал потише и, пока Бобби разговаривает с Руфусом, пытается добиться от Дина того, что считает необходимым. – Нам бы Сэма привязать, пока он себе не навредил. – Озвучивает он задумчиво, глядя несколько в сторону. Только когда договаривает, поднимает взгляд на Дина и ожидает реакции. Тот молчит, становится ещё напряжённее, смотрит в пол и раздумывает. В нём кипят сложные чувства и Натан заворожён и, в то же время, раздражён. Хочется настоять и надавить, – поспешное решение, от которого он себя останавливает. Спешить им некуда, Сэм никуда не денется. Кроме времени, даже даёт Дину больше пространства: неспешно встаёт с места и уходит на кухню. Когда он поднимался из подвала в прошлый раз, предусмотрительно поставил в морозилку форму с водой. Он не был уверен, что холодный компресс хоть сколько-нибудь уймёт головную боль Сэма, но попытаться облегчить его мучения всё же стоило. Ещё об одной вещи он подумал явно больше, чем кто-то ещё: о еде и воде. Уже прошли почти сутки и, по наблюдениям Натана, Сэм не трогал ничего из того, что ему было оставлено внутри, чтобы не умереть от голода и жажды. Вряд ли это было сознательной попыткой довести себя до смерти от истощения, скорее всего, у него либо не было сил поесть и попить, либо состояние его сознания было настолько отвратительно спутанным, что не позволяло думать о воде и пище. Причины были иррелевантны, следствие было единым – кормить и поить его придётся насильно. Чем-то, что не придётся жевать и чем Сэму будет сложнее подавиться. На ум приходило только овощное пюре, так что его приготовлением он и решил заняться. – Чем ты занимаешься? – Спрашивает Дин, спустя несколько минут наблюдения. Натан слышал, как он вошёл, и чувствовал, как он смотрел, но делал вид, что не замечал, занимаясь готовкой. Голос у старшего напряжённый, серьёзный, он натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. На этом будет трудно сыграть что-то прилично звучащее. – Готовлю Сэму поесть. – Говорит он, отказываясь от саркастичного “с каких пор ослеп?”. Он почти закончил. Вряд ли было вкусно, но точно съедобно. Лучше что-то, чем ничего, в самом деле. Дин молчит. Скорее всего, он об этом даже не подумал. Маловероятно, что он вообще сейчас хоть сколько-нибудь рационально думал, а не оцепеневше чувствовал и жевал одни и те же тревожные мысли, циклично сменяющие друг друга. – Я наблюдал: он не ест и не пьёт, так что я подумал, стоит вмешаться. – Он делает то, что следовало сделать, чтобы это не походило на очередную конфронтацию: заполняет тишину первым. –...да. – Глухо отзывается Дин. – Не ожидал от тебя такой заботливости. Это не намеренная провокация. Натан пытается заглушить то неприятное ощущение несправедливости и всегда рука об руку с ним идущую злобу. Глубокий вдох. Он открывает рот, но останавливается. “Я не такой бессердечный, как ты думаешь” или “больной отморозок я только в твоих глазах, а не в действительности” почти готово ядом прыснуть из его рта, вызвать мгновенный укол вины, но стоит ли оно того? Нет, сейчас – нет. Потом у него будет шанс ткнуть Дина побольнее, заставить его пытаться не выть от чувства вины и глотать извинения, которые у него никогда не хватает смелости озвучить, потом он сможет заняться этим сколько угодно. Сейчас это было контрпродуктивно, а потому он закрывает рот, вместо того, чтобы кусаться, пытаясь подобрать ответ получше. – Я заботлив, вы просто невнимательны к мелочам. – Говорит он небрежно, с грустной полуулыбкой, которая вряд ли видна Дину, но любой отыгрыш всегда должен был быть полным. – Подите-ка сюда. – Окликает Бобби из библиотеки. Как вовремя. – Есть новости. – Плохие? – Спрашивает Натан звуча одновременно и грустно, и весело, шагая следом за Дином. – Других у нас не бывает. – Легко отвечает Бобби, протягивая им свеженапечатанные новостные статьи. – Руфус из-за этого звонил? – Риторически вопрошает Дин, забирая протянутое. Принимается читать: – “Ки-Уэст – десять видов животных на грани вымирания”? – Ага. Плюс: Аляска – экипаж судна, пятнадцать рыбаков, внезапно ослепли, причина неизвестна; Нью-Йорк – учитель спятил, запер дверь и убил ровно шестьдесят шесть учеников. И всё это за один день. – Одаривает их новостями Бобби. – Печати, без сомнений. Куда только они спешат. – Комментирует Натан, внутри испытывая смутную тревогу. Есть ли им повод беспокоиться, пока Сэм под замком?.. – Сколько осталось? – Оглядываясь на мужчину спрашивает Дин. – Кто знает? Не думаю, что много. – Бобби пожимает плечами. – Где чёрт носит твоих приятелей-ангелов? – Спрашивает он. – Не уверен, что они заинтересованы в остановке происходящего. – Сеет зерно сомнения Натан. На него смотрят озадаченно. – Я имею ввиду: Кастиэль в одиночку может время вспять оборачивать, стереть с лица Земли целый город, и с такими способностями у одного солдата, разве проиграла бы целая армия, если бы ей было приказано по-настоящему сражаться? – Он задаёт вопрос, зная, что не получит ответ, а только оставит озвученное в головах слушателей. Аудитория молчит, воспринимая и обдумывая. Вопли Сэма выступают аккомпанементом размышлениям, но в итоге перетягивают внимание на другую тему. – Раз мы открыли дискуссионный клуб, я озвучу ещё один вопрос. – Прерывает молчание Бобби. – Вы уверены, что сейчас уместное время для нашей семейной драмы, когда на носу апокалипсис? На самом деле, весьма резонный вопрос. Никаких точных фактов, доказывающих, что Лилит не сможет самостоятельно взломать последнюю печать у него нет; никакой уверенности, что она не поднимет ад на землю тоже. С другой стороны, если бы ей это нужно было, если бы она хотела, что мешало ей уже это сделать? Сэм, с теми способностями, что давал ему его вампиризм, казался тем солдатом, которого хотелось иметь в строю, на случай, если Лилит поведёт за собой своё войско. – Что ты имеешь ввиду? – Переспрашивает Дин. Пытается думать, но голова его занята чувствами, сквозь которые мыслям продираться непросто. Бобби некомфортно то, что он собирается говорить; Натан только внимательнее слушает. – Мне это нравится не больше, чем тебе, но… – Он секунду молчит, ещё раз пытаясь понять, стоит ли это говорить и как лучше это сказать. – Сэм может убивать демонов. У него есть шанс остановить армагеддон. – Так что? – Нетерпеливо перебивает Дин. – Пожертвуем жизнью Сэма, его душой, ради общего блага? Времена тяжёлые, так что— – Я сомневаюсь, что Сэм остановит апокалипсис. Больше похоже, что он его начнёт. – Прерывает Натан очень резко и очень холодно. Смотрит на Дина исподлобья и скорее предупредительно, чем злобно, хотя и злоба жгла ему грудь. – А это ещё что должно значить?! – Дин меняет цель своего выплеска агрессии, теперь переводя внимание на Натана. – Я думаю, что нас ведут в ад за счёт игры на нашей благонамеренности. – Произносит он спокойно, стараясь не подкидывать дрова в огонь эмоциональности старшего. – Если ангелы нами манипулируют как фигурами на шахматной доске, что мешает демонам делать то же самое? Почему мы вообще убеждены в том, что они не одну цель преследуют? Он сыпет больше вопросов. Дин фыркает и вскидывает руки, Бобби усмехается в сторону. – Ты звучишь как верящий в теории заговора параноик. – Несколько позабавленно произносит мужчина, сложив руки на груди и прислонившись к столу спиной. – Интересно, от кого это у меня… – Многозначительно парирует Натан, мгновенно перенимая тон. Бобби усмехается. Дин раздражён. – Но я серьёзно. Выпустить Сэма будет ошибкой и позволить ему убить Лилит тоже будет ошибкой. – С чего бы убить Лилит это ошибка? – Дин пытается сдерживаться, но каждый раз, открывая рот, едва ли не шипит от злости. – Я думаю, чтобы сломать последнюю печать потребуется её жизнь. – Натану трудно сохранять спокойствие и не заражаться всем тем, чем пылает собеседник. Даже хочется сделать шаг в сторону, чтобы создать физическую дистанцию, но это означало бы сдать позицию, а он не может себе этого позволить. – Ты в самом деле поверил в те бредни, которые она пыталась Сэму на уши повесить?! – Ещё один агрессивный выпад. Ожидаемо. – Я пытаюсь увидеть лес за деревьями. – Возражает Натан. Дин снова фыркает. – Может ещё “мыслить как противник” пытаешься? – Говорит он прежде, чем думает. Вряд ли действительно желая кольнуть побольнее, скорее движимый эмоциями пытался сделать больно, чтобы было больно не ему одному. – Именно. Мне же “легко ставить себя на место больных отморозков”. – Натан готов платить той же монетой. – Хоть в этом на меня можно положиться, не правда ли? Никаких других навыков я никогда не демонстрировал. – Злобный сарказм; каждое слово пропитано ядом. Дин сжимает челюсти и держит язык за зубами, пока младший смотрит из-под бровей, не собираясь отводить взгляда или двигаться с места. Между ними воздух едва ли не искрился и казалось, кто-то кому-то сейчас попытается перегрызть горло. Вернее, Натан сейчас перегрызёт Дину горло; Дин едва удерживал свой гневный вид, уже успев броситься в другую крайность от такого лёгкого укола. – Давайте-ка вы оба успокоитесь, пока не дошло до насилия над детьми. – Вмешивается Бобби, физически заставляя каждого сделать по шагу назад. Дин издаёт что-то нечленораздельное и выметается вон из комнаты и, судя по звуку, из дома тоже. Натан смотрит ему вслед, насупившись. Разве заслужил он это? – Пап, я плохой человек? – Он спрашивает, сам не совсем понимая, почему ему непременно необходимо узнать ответ сию секунду, прямо сейчас. Он всё ещё хмурый, но больше печальный, чем злой. С каких пор его это вообще заботило? Нет, на самом деле, его не заботило, плохой ли он человек: это было его проблемой только перед лицом смерти, потому что он знал, что ад существует, и если грехов на нём будет достаточно, ждёт его геенна огненная целую вечность, пока он не превратится в то, за чем охотится. Только из этого побуждения его и заботило, хороший ли он человек или плохой, но рассудить сам он был почти не в силах: чувство хорошего и плохого в нём не было. Бобби вскидывает брови, одновременно удивлён и озадачен. Натан и раньше просил его “побыть его совестью”, но такого прямого вопроса никогда не звучало. Спустя мгновение он даже чувствует сомнение: а уместно ли он это спрашивает и той ли формулировкой. Какое глупое чувство. Это же Бобби. – Не знаю, что за кошка между вами с Дином пробежала, – начинает речь мужчина; Натан делает намеренно неуверенный шаг поближе, пытаясь вызвать желаемую им реакцию, и это работает. Бобби пригласительно протягивает руку, а когда мальчишка подходит, отечески обнимает сбоку, продолжая говорить. – Но не принимай его слова близко к сердцу. Он любит ляпнуть не подумав. Молчание. Не тишина: Сэм всё ещё воет так, что его слышно. – Ты отлично справляешься. – Добавляет Бобби с улыбкой, выпуская Натана из полу-объятия и ероша ему волосы. Юноша тоже улыбается, немного скромнее и глядя в ковёр с почти застенчивым видом. Проверяет Сэма. Тот в том пограничном состоянии между реальностью и собственным бредом, обессилевший и на грани безумия, – вызывающая отвращение картина, – отличный момент, чтобы попытаться предоставить ему хоть какую-то заботу и облегчить его существование. Вряд ли Сэм его атакует, – хотя вероятность этого он не считает равной нулю, – но в любом случае за дверью стоит Бобби и вдвоём они уж точно как-нибудь с Сэмом справятся. Он едва ли реагирует на звуки и Натан пользуется его бессознательностью. Ставит поднос со всем, что принёс, на стол; подвигает стол поближе к койке. Сэм пялится в пространство, обращая на присутствие Натана внимание только через несколько минут, которые он просидел рядом с ним. – Натан… – Бормочет. Не обращается, скорее констатирует, пытаясь осмыслить. – Да, не пресвятая дева Мария. – Отвечает он спокойно. Сэм раскалывается слабой улыбкой, нервной больше, чем позабавленной. Он сложил руки вместе между коленей и сгорбился, грязный и мокрый от пота, измождённый. Казался меньше, чем был на самом деле, и был жалок, как жалки бездомные животные со сломанными конечностями или гноящимися ранами, каким Натану всегда хотелось свернуть шею из собственных извращённых соображений гуманности, чтобы не мучались. – Тебе нужно поесть, Сэм. – Наконец говорит он убеждающе. Стоило попытаться. – Ты слишком добр для галлюцинации. – Бормочет Сэм, потупив взгляд в пол. – Должна же быть в твоей глупой большой голове хоть какая-то часть, у которой ещё есть чувство собственного достоинства и любовь к себе. – Парирует он с лёгкостью, обмакивая в холодной воде полотенце и принимаясь протирать Сэму лицо. Медленно и осторожно; тот вздрагивает от первого прикосновения, в ужасе, словно ожидал боли, но затем облегчённо выдыхает. –...удивительно, ты лучшая из моих галлюцинаций. – Бормочет Сэм, напряжённы, ригидный, ожидающий, когда произойдёт что-то плохое, но Натан не оправдывал этих ожиданий. Он в целом проявлял нежность, на которую трудно было представить, что он способен. – Сочту за комплимент. – Говорит он небрежно, убирая полотенце обратно на стол. Лицо у Сэма горячее, это чувствовалось даже сквозь ткань. – Постарайся сотрудничать, ладно? Я действую в твоих интересах. Сэм неопределённо кивает, дрожаще вздыхая и пытаясь сглотнуть слюну, которой у него во рту не было. – Хорошо. – Он наливает воду в пластиковый стакан. Он пусть и видел состояние Сэма как беспомощное, бдительности терять на собирался, потому ничего, чем можно было бы легко навредить, не принёс. При особенном рвении, конечно, можно было и этим человека убить, но пока что Сэм вёл себя смирно. – Я помогу тебе попить и поесть, а затем привяжу тебя. – Он говорит спокойно и медленно, следя за тем, чтобы старший успевал за происходящим. Тот пытался слушать, несфокусированно глядя перед собой. – Ты меня не выпустишь?.. – С робкой, почти смешной, надеждой в голосе бормочет он. – Я сказал тебе, что остановлю тебя, если пойму, что ты заблуждаешься. – Он кладёт руку ему на плечо в утешающем жесте, наклоняется поближе, пытаясь заглянуть ему в глаза. Делая себя меньше, чтобы соответствовать тому, насколько маленьким ощущал себя Сэм. Частично копирует то положение, в котором он сидит. Всем видом принимает вид союзника, словно бы ему самому противна та ситуация, в которой они себя нашли и он тоже заложник происходящего. Пусть это и было формально так, он и на сотую долю не был в настолько же отчаянном положении и тем более не ощущал его таковым. Сэм снова вздрагивает, но куда слабее, постепенно привыкая к тому, что его новое наваждение не пытается снять с него кожу или реорганизовать внутреннее устройство. – И это то, что я пытаюсь сделать. Я не хочу, чтобы ты натворил что-то, из-за чего потом будешь убиваться. Ты ведь мой брат, это естественно для меня желать тебе лучшего, разве нет? – Продолжает он печально. Сэм избегает встречаться с ним взглядом, из-за освещения темнота его век, его зрачков и пятна под глазами сливаются все вместе и кажется, что глазницы его пусты, а измождённая кожа липнет к скулам; вместо лица голый череп. На него смотрела маска Гиппократа и вопреки собственным ожиданиям он её не боялся. – Облегчи это нам обоим своим сотрудничеством, ладно? Мне нет никакого удовольствия от насилия над тобой. – Говорит он через минуту молчания. Он не был уверен, что это сработает, но, кажется, в сочетании с обессиленностью Сэма его речь была достаточно убедительна, чтобы заставить его принять происходящее и подчиниться. Удаётся его и напоить, и накормить без сопротивления, даже при каком-никаком сотрудничестве: по крайней мере, он не пытается ничего выплюнуть или откусить ему пальцы. Ещё какое-то время он проводит, пытаясь сбить Сэму температуру холодным компрессом. Он много разговаривает тем спокойным и тихим тоном, какой старался поддерживать в течении всего диалога. Так разговаривают с неизлечимо больными и умирающими, и когда Сэм впадает в беспамятство, а может, просто засыпает и Натановы усилия не были бесполезны, тот приковывает его к койке. Ради его же безопасности, хотя никакой уверенности, что он доживёт до утра у Натана нет. Бобби выпускает его наружу и они снова запирают Сэма внутри. Тишина кажется очень непривычной и, на всякий случай, Натан остаётся сторожить у двери, на своём импровизированном посту, где он читал и выписывал заметки из очередных древних пророчеств. Они ему обрыдли, но ему было необходимо занимать себя чем-то, что казалось хоть немного полезным. Сверху доносится разговор, Дин снова громко высказывает что-то. Сэм просыпается и разговаривает с тишиной, Натан удостоверяется, что он в порядке, взглянув в его изолятор через окошко в двери. У него и в самом деле начались какие-то припадки, но прикованный к койке он не может ничего с собой сделать, только дёргается и шумит. Выглядит так, словно даже от наручников следов не останется: металл впивается в предусмотрительно обёрнутые вокруг запястий и лодыжек ткани и бинты, но не в кожу. Натан снова поднимается наверх. Заходить в библиотеку, где кипит разговор, ему не хочется, поэтому он идёт в обход на кухню. Он не был голодным, но хотел есть. Дверь приглушала звук речи, но ему было всё слышно. – Я бы умер за него без раздумий. – Продолжает свой монолог Дин. Речь, очевидно, была о Сэме. Натан ищет, чего бы пожевать, стараясь потише открывать и закрывать ящики. – Но я не позволю ему делать это с собой. – Его уловом оказывается четверть упаковки какого-то сухого завтрака, который, по всей видимости, стоял открытым с момента распаковки несколько недель назад. А может и больше. – Я не могу. – На зуб содержимое оказывается ещё съедобным. – Похоже, я нашёл свою границу. – Натан крадётся обратно в подвал, со своим скромным ужином в охапку. – Я не позволю своему брату превратиться в монстра. В подвале он перестаёт разбирать слова. Занимает своё прежнее место, усаживается поудобнее, подобрав ногу на стул и возвращается к тому, что читал. Хлопья кончаются довольно быстро. Движение в периферийном зрении и он рефлекторно хватает первое, что попадается ему в пальцы, пытаясь при этом защититься другой рукой. Бежевый плащ. Кастиэль; почти холодные пальцы касаются его лба. Когда он открывает глаза, всё вокруг предательски дрожит. Ощущение, словно у него занемел в голове мозг. Оглушающе тихо. Тело странно непослушно; встаёт с места и двигается к двери, отодвигает створку окошка. Внутри пусто. Руки дрожат и в голове гул, панически бросается наверх. Куртки Сэма на вешалке нет и, не раздумывая, он бросается на улицу, не особенно разглядывая уснувших в библиотеке Бобби и Дина. Не мог же Сэм в таком состоянии далеко уйти, верно? Воздух снаружи холодный и действует, вкупе с паникой, отрезвляюще. Тихие шорохи. Он достаёт пистолет. Сэм едва держится на ногах, встав на колени у машины и пытаясь взломать замок на двери. На мгновение, Натан сомневается. Должен ли он его окликнуть и снова попытаться поговорить? Послушает ли он его? Было ли это верным решением? Стоило ли это того? В глобальном масштабе. Есть ли кто-то, кроме Сэма, кто может убить Лилит? Иначе, почему с ним так отчаянно носится Руби? Это невозможно раздражает, иметь столько вопросов без ответа. Может быть, что случившееся с ним и Лилит было лишь попыткой ещё сильнее разжечь его ненависть и заставить ещё сильнее желать её смерти? Если была печать, которую нужно было сломать первой, могла ли быть та, что обязана была быть последней? Как отвратительно мерзко быть фигурой в руках кого-то бóльшего. Даже той крадущейся походкой, которая была ему присуща, он приближается быстро. Достаточно близко. Всё просто: следи за отдачей и спускай курок. Три раза. Выстрел. Три. Это не красивые кинематографичные аккуратные отверстия. У Сэма почти пол головы украшают собой дверь машины. Очень странное чувство разливается по его телу, смесь чего-то почти эйфоричного и ужас. Руки дрожат и ощущение в груди сдавленное, нервический смех рождается и гибнет в этой сдавленности. Дин убьёт его. Точно убьёт. Нет, он сумеет хорошо солгать. Он просто защищался. Какой вздор, кто защищается тремя выстрелами в затылок? Это обыкновенная казнь. И за что? За благонамеренность. Хоть в мученики возводи. Он рассматривает тело. Это можно было бы назвать мазохистским, если бы он испытывал вину; это можно было бы назвать садистическим, если бы он испытывал удовлетворение, но он не испытывал ни того, ни другого. Отнюдь, он считал себя скорее милосердным, чем жестоким, ведь избавил человека от страдания. Разве было это плохим? Разве можно было судить его за любовь к собственному брату и верность своему слову? Разве— – Нæт, Нæт, Нæт. В ушах двуголосица и понять, кто-то окликает его или осуждает трудно. Он оборачивается к незнакомому голосу и стреляет в источник. Он знает, что это будет бесполезно, но что-то он ведь должен сделать. Хотя бы попытаться. Лысеющий мужчина в костюме опустил голову, глядя на входное отверстие в своей груди. – Грубо. Узнаю́ Винчестерскую манеру. – Оно насмешливо улыбается. Натан не успевает заметить, как исчезает и рана, и дыра в одежде оставленная пулей. Бежать бессмысленно. Сопротивляться? Оно остановит его, если он попытается. Может ли он заговорить зубы ангелу? – Вынужден признать, – выравниваясь произносит оно, глядя на него. – Ты создаёшь куда больше проблем, чем мы думали, ты будешь. Впрочем, чего ещё стоило ожидать, – Оно вскидывает брови и слегка наклоняет голову набок на мгновение. – от грязного животного вроде тебя. Натан не отводя глаз смотрит. Зачем оно явилось и, тем более, зачем распинается перед ним? Только ли чтобы эго своё потешить? – Твоё вмешательство в нашу постановку непозволительно, Нат. – Оно, кажется, переходит к сути. – Натаниэль. – Сухо поправляет он, глядя исподлобья. Между ними несколько метров расстояния, но он не двигается с места и снова пытается казаться больше, чем есть на самом деле, за счёт позы. Как животные распушают шерсть. Оно презрительно щурится на него. – Верно. Как я мог забыть. – Вопреки языку тела, говорит оно легко. – Натаниэль. Как бы то ни было, мы сыты по горло твоим отношением к труппе. А ведь у тебя даже не главная роль, почти статист, в лучшем случае фат, маячащий на втором плане. – Тяжело играть не зная сценария. – Отвечает он сдержанно. Фат! Оно назвало его фатом! Его! – К тому же, вся труппа не знает, что играет. – От того она и играет так хорошо. – Возражает Захария. – Кроме тебя. – Оно делает шаг ближе. Театральный шаг, вот-вот начнёт ходить из стороны в сторону, разглагольствуя. Оно из того типажа, что любит играть в игры и воображать себя великим кукловодом. Раздутое самомнение было бы смешным, если бы наделённое им существо не было несравнимо могущественнее него. – Погляди, что ты натворил. – Он жестикулирует на лежащее на земле тело, чью кровь едва успевает впитывать земля. – Остановил апокалипсис. Не так ли? – Он не удостаивает труп взглядом, а ангела крупицей ощущения над ним власти. Захария гримасничает, снова вскинув брови и наклонив голову, растянув рот в том, что почти было улыбкой. – Почти. Твоя непокорность судьбе впечатляет, но нам и не таких приходилось ломать, мальчик. – Улыбаясь произносит оно, заложив руки за спину. – Но некоторые вещи предрешены и ты не можешь на них повлиять. – Некоторые, но не эта. – Возражает. Он не чувствует себя уверенно и ему страшно. Быть может, он в самом деле ослеплён своей самоуверенностью и единственное, что удерживает Захарию от того, чтобы разложить его на атомы это то, что он его забавляет: ни больше, ни меньше. – Ты ведь не настолько глуп, чтобы полагать, что смерть Сэма сколько-нибудь нам помешает? – Вскинув брови, риторически спрашивает оно с насмешкой. – Мы воскресим его. – Натан пытается ответить, но Захария продолжает, повысив голос и перебивая. – “И ты убьёшь его снова”. И мы снова его воскресим. Не утруждайся. Ты знаешь, что это бесполезно. – Вы ведь не просто так пришли со мной поговорить. – Он резко переводит тему, подавляя в себе оскорблённость. – Будь я вам в самом деле поперёк горла, вы бы от меня избавились. – Указывает он. Улыбка с этой самодовольной физиономии исчезает и оно смотрит на него с прищуром. – Ты жив лишь потому, что убивать тебя слишком много заботы. – Холодно осаждает оно его. Он не уверен, когда они успели встать друг к другу так близко. Вроде бы, он не двигался и не сводил с него глаз, но оно едва ли в шаге от него. Натаниэль глядит исподлобья. Не намерен отступать и, несмотря на бесполезность своего оружия перед противником, сжимает пистолет. Рука грубо хватает его за подбородок, чужие пальцы сжимаю его лицо, принуждая поднять голову. Отвратительное чувство беспомощности липнет к его коже. – И ты ничего не сможешь изменить. – В мерзкой самоуверенной, даже повелительной манере произносит оно, почти выплевывая слова ему в лицо. – Ты глупый мальчишка, решивший перечить Богу, думаешь, что что-то из этого выйдет? – Захария с пренебрежением и усилием бросает его лицо, пытаясь заставить его пошатнуться, но Натан удерживает тело на месте. Оно даже хуже, чем он представлял себе по рассказу Дина. Его тело едва ли не дрожит от всего того, что он пытается отпихнуть в сторону, чтобы оно не мешало ему думать. Он в самом деле в безвыходной ситуации, во власти чего-то, с чем не имеет представления, как бороться. Он не может быть даже уверен, что оно не может его убить. В самом деле, чего ему стоит просто стереть его из истории? Убить и заставить всех забыть о том, что он когда-либо существовал? Он снова глядит исподлобья, пытаясь подавить ненависть во взгляде. Демонстративное подчинение. Он это терпеть не мог изображать, тем более так унизительно как сейчас: признавать, что он незначительная песчинка, даже не той значимости, что попавшая в глаз ресница, а меньше. Но, кроме как в исступлении пытаться снова и снова делать одно и то же, надеясь на иной результат, ему ничего не оставалось. Он всё ещё не знал, что нужно было сделать с ангелом, чтобы он больше не был ему проблемой. Он был безоружен и беспомощен, и это ощущалось разрушительно болезненно. – Что ещё мне делать? – Притворно пораженчески спрашивает он, голос его слабее, чем прежде. Захария щурится. Слишком резкий слом, слишком просто он получил то, чего хотел. Нужно было отыгрывать правдоподобнее: Натан глубоко вдыхает, снова “пытаясь” звучать уверенно. – Я не могу не бороться за свою жизнь. – Разве есть тебе за что бороться? – Насмешливо спрашивает оно. – Тебе? Влачишь жалкое существование в тени своих братьев, – вряд ли ты будешь с этим спорить, когда апофеоз твоего Каинового комплекса декорация нашей беседы, – только и выполняя функцию вещи, которой можно пользоваться. Натаниэль впервые отводит взгляд по своей инициативе. Нервно сглатывает. Он был человеком и на него действовали слова, но действовали они не так, как этого жаждал Захария. Или Натан не хотел признавать этого. Знакомое ощущение в горле и желудке, рассудок вот-вот расколется надвое, частично покинув настоящее и впав в бесполезное пережёвывание воспоминаний. Это помогает отыгрышу. Во рту сухо. – Если тебе так дорога твоя никчёмная “жизнь”, как ты её называешь, я бы посоветовал больше не срывать наш спектакль. – Говорит оно, довольно быстро проглотив наживку. Самомнение у него было то ещё и поверить, что оно так талантливо в запугивании ему было легко. – И не мешать героям доиграть действие. Оно снова тянется к его лицу, касается лба. Немота и головокружение. Ощущение, словно ему вскрыли голову циркулярной пилой. Холодно. Земля холодная и воздух тоже, в висках боль тупеет. Чья-то рука трясёт его плечо и кто-то называет его имя. – У него была одна задача, Бобби, следить за тем, чтобы Сэм не сбежал! – Ругается Дин где-то поодаль. – Дин, сделай одолжение, помолчи, от твоего нытья лучше не становится! – Осаждает собеседника мужчина; Натан чувствует, как его пытаются поднять в сидячее положение и открывает глаза. Свет заставляет щуриться, от его яркости в висках вспыхивает боль столь резкая, что он вздрагивает и резко выдыхает, рефлекторно пытаясь прикрыть глаза рукой. Слёзы. – Вот, молодец. – Говорит Бобби, кажется, рад, что Натан стал подавать признаки сознания. – Давай, поднимайся, пойдём в дом, расскажешь что случилось. Натан не уверен, какую версию событий загрузил Захария в память Сэма, поэтому придумывает что-то наиболее логичное, надеясь, что хоть немного угадал. С его слов, дверь открылась сама, Сэм ушёл, он попытался его остановить, тот ударил его по голове и умотал. Он почти не врёт. Дин явно хочет что-то съязвить, но прикусывает язык и молчит. Бобби бросает на него взгляды такие, словно поставит его в угол за ещё один беспочвенный выпад. Рассказывать правду Натан не решается. Реакцию на “я застрелил Сэма” ему даже представлять не хочется, да и “наставление” Захарии ясно давало понять, что ему не стоит никому о произошедшем говорить правду. Безвыходность ощущалась неприятно и давящим комом поселилась в горле, не собираясь уходить. Отвратительно бесконтрольно. Угнанную Сэмом машину довольно скоро обнаруживают в соседнем штате, – он сменил транспорт, – и, благодаря умозаключениям Дина, с которым Натан не имел ни желания, ни сил, чтобы спорить, они решают, какой из угнанных в том же городе автомобилей использовал Сэм для продолжения своего побега. Оставляют Бобби следить за тем, не появится ли где-нибудь ещё его след, пока сами едут в том направлении, куда, предположительно, поехал бы Сэм. Едут они молча и Натан никак не может приложить голову, что ему делать. Всё, что ему остаётся, это пытаться убедить братьев ему поверить, но его шансы на это почти нулевые. Физически пытаться их остановить равняется самоубийству – тому, что Захария, найдя это предпочтительным, с лёгкостью от него избавится, у него не было сомнений. И он не был тем, кто готов пожертвовать собой ради мира. Какой ему толк от этого спасённого им мира, если его в нём не будет? Это было чертой его братьев видеть себя стоящими меньше других, не его. И бездействие виделось мучительным. Безучастно смотреть, как из его рук выхватывают вселенную и рвут на части в какой-то бессмысленной бойне сверхъестественные существа не было тем, что он мог спокойно осуществить. В нём жажда жизни была сильнее и к миру он относился как животное относится к своему жилищу: готов был рвать зубами тех, кто забрёл на территорию, которую он считал своей. Проблема была в том, что зубы против этого хищника были бесполезны. Мозг пытался перебрать все возможные варианты и каждый раз наталкивался на тупик, что раздражало. Тошнота накатывала волнами. Не такими, чтобы было невыносимо и захлёстывало, но действовало на нервы. Всё его тело реагировало на его психическое напряжение и ему это совершенно не нравилось. Бесконтрольность над реакцией собственного организма было последним, что ему хотелось терпеть. Он нервно дёргается каждый раз, когда ощущение кожей становится невыносимо реальным. – Копы нашли кадиллак в канаве у реки Элк. – Он едва слышит голос Бобби из телефона. – Сколько нам до туда? – Спрашивает Дин. Натан свернулся калачиком на заднем сидении, пытаясь немного вздремнуть и вполне правдоподобно изображая, что у него это получается. Его дёрганность никак не мешала этому. Все уже давно привыкли, что спит он регулярно двигаясь и даже разговаривая. – Пара часов. Я глянул прогноз погоды, сделал пару звонков, – там есть городок неподалёку, Колдспринг. Светится демоническими предзнаменованиями. – Стоит проверить. Тишина. – Послушай. – Натану приходится особенно вслушиваться, чтобы что-то разбирать из слов Бобби. – Что? – Когда найдёте Сэма… Его нужно вернуть, а не оттолкнуть. Я знаю, что ты злишься. И я понимаю, ты имеешь на это полное право. Но… Я пытаюсь сказать, будь с ним помягче. В конце концов, дай Натану с ним поговорить. Вам нужно до него достучаться. Дин ничего не отвечает и, судя по звукам, отключается. Через несколько часов, следуя логике Дина “мы пойдём именно туда, куда не пошёл бы Сэм”, они, в самом деле, находят его. – Нам нужно уговорить его. Если ты начнёшь разговор с нападения на его пассию, он и слушать тебя не станет. – Пытается донести Натан, глядя, как Дин суёт в карман нож для убийства демонов. – Я не меньше твоего хочу— – Ты можешь помолчать?! – Огрызается Дин; Натану хочется размозжить ему череп ближайшим камнем или вскрыть глотку тем же ножом, что он в руке своей держит. – Когда снова облажаешься, не говори, что я не предупреждал. – Он говорит себе под нос, не глядя на старшего, но достаточно громко, чтобы быть уверенным, что он слышит. Тот ничего не отвечает. Натан бы даже посмеялся с того, что Сэм снял номер для новобрачных, если бы был в состоянии смеяться сейчас не нервически, а искренне. Он открыт и стоит только им войти, как Дин пытается атаковать Руби, которая была там одна. Чего ещё стоило ожидать от этого дурака. – Дин, прекрати! – Он лишь делает вид, что пытается его остановить. В самом деле, будет лучше, если старший перережет демонице глотку, но та сопротивляется всеми силами. К тому же, возвращается Сэм, куда бы он ни уходил ранее. – Нет! – Сэм разнимает Дина с Руби, здесь Натану приходится в самом деле содействовать, а не изображать. – Отпусти её. Остынь. Руби выглядит испуганно, – Дин успел её поцарапать, – и Натаниэль демонстративно её осматривает и бормочет что-то бесполезно обеспокоенное. – У вас тут, видно, была та ещё вечеринка. – Пытаясь успокоить сбившееся в борьбе дыхание язвит Дин. – Раз ты так старался, чтобы мы вас не нашли. Попытка хорошая. Но вот мы здесь. – Дин, я рад, что вы здесь. – Сэм произносит тише и спокойнее. Смотрит почти виновато. – Послушай, давай поговорим об этом. Руби закатывает глаза. Это кажется непроизвольным и она даже отворачивает голову, пытаясь скрыть это, но Натан уже заметил. Он успел забыть, насколько она его раздражала. Быть может, стоило в самом деле посодействовать Дину минутой ранее. – Как только она умрёт, можем говорить, сколько тебе угодно. – Отвечает Дин с ненавистью глядя на Руби. Натану не нравится их положение в пространстве. Их трое напротив его одного. Это конфронтация; хуже: это выглядит так, словно они пытаются показать превосходство числом. – Тебе лучше идти. – Говорит Натан, нехотя пытаясь отвести демоницу к выходу из комнаты, но та глядит на Сэма, ожидая его решения. Он уверен, что она делает это показательно, она и без того знает, что Сэм скажет ей уходить: слишком уж близко к себе он её подпустил, чтобы обращаться с ней как с разменной монетой. – Она никуда не пойдёт! – Делая шаг вперёд возражает Дин. – Руби, уходи. – Командует Сэм и, ни секунды не медля, она покидает комнату. Дин смотрит на Натана почти с ненавистью. Воспоминания дребезжат на периферии сознания и он пытается не обращать на них внимания, сейчас не время. Беспокойное чувство в груди. – Посмотри, что она с тобой сделала! – Дин снова переводит взгляд на Сэма и обращается к нему. Говорит громко и злится, как собака; напоминает лай. – Пропадает на недели, а у тебя ломка начинается! – Она выслеживала Лилит. – Возражает Сэм, тоже повышая голос. Натан ненавидел всё это. – Пожалуйста, давайте— – Он пытается встать между ними, чтобы остановить их от приближения друг к другу слишком близко. Они кремень и кресало, и это место готово вспыхнуть в любой момент от единой искры. – Разве я не просил тебя помолчать?! – Перебивает Дин, злющий. – Натан, не мешай. – Присоединяется Сэм, тоже уже распалившийся. – Лилит убивать нельзя. – Настаивает Натаниэль. – Снова заладил!... – Дин неопределённо взмахивает руками в фрустрации и злобе. – С чего бы это? – Сэм заинтересован, пытается подавить в себе раздражение. – Потому что, я не знаю как именно, но это начнёт апокалипсис. – Говорит Натан, зная, что звучит неубедительно. – Послушай, прошу тебя, поверь мне. – Он звучит умоляюще и ему самому отвратительно от этого. Сэм смотрит на него скептично, Дин и вовсе вот-вот снова начнёт свою проповедь. – Я сказал тебе, что остановлю тебя, и я пытаюсь, поверь мне. Я застрелил тебя этой ночью. – Он на грани того, чтобы плакать; голос дрожит. Ему нужно быть жалким. Эта маска требует быть жалким. Если он не будет жалким, он будет жутким – ничего не сработает. – Что? – Глупо произносит Сэм, озадаченный. Оба смотрят на Натана, как на сумасшедшего. Он, впрочем, не сомневался, что со стороны так и выглядит. Дрожащий и плачущий; ему приходилось вспоминать всё, что вызывало в нём соответствующий эмоциональный отклик, чтобы заставлять тело вести себя так, как ему было необходимо. Оба варианта ему были самоубийством. Будет пытаться остановить происходящее – умрёт потому, что пытался. Не будет пытаться – умрёт потому, что конец света будет жрать без разбора всех. Как он не может противопоставить ничего апокалипсису, так же ничего он не может противопоставить ангелам. Им двигало только то, что бездействие было невыносимее действия. Так он это себе объяснял. Умирать не хотелось. – Я убил тебя сегодня ночью, а потом явился Захария и воскресил тебя, чтобы ты бежал. – Натан глубоко вздыхает и бесполезно пытается унять дрожь. Он чувствовал себя так, словно его выворачивает наизнанку. Братья вряд ли ему верят, а если и допускают правдивость его заявления, то скорее в ужасе от него, чем что-либо ещё. Дин уж точно; у Сэма, вопреки ожиданию, неоднозначная реакция. – Если Захария воскресил меня, значит, ангелы верят в то, что я остановлю Лилит. – Говорит он с воодушевлением. Это не та реакция, которую ожидал Натан. Это было не то; это стоило предугадать, он должен был предвидеть эту реакцию. – Разве это не доказательство того, что я поступаю правильно? – Нет— – Нет! – Дин перебивает. Натан чувствует себя совершенно отвратно. Они ему не поверят, что бы он ни сказал. Опустошающее осознание. – С чего бы им это делать? Они ведь— – Да, точно, я забыл, они ведь говорят тебе, что это ты остановишь апокалипсис! – Перебивает Сэм саркастическим замечанием. Всё, что Натан делал всё это время было абсолютно бесполезно. – Ты не согласен? – Тут же реагирует Дин. Все эти попытки быть полезным, быть преданным, быть хорошим, – всё совершенно не имело значения, потому что не способно разрушить уже выстроенный в их головах образ. – Нет. Ты не сможешь. – Сэм пытается держаться спокойнее. – Ты недостаточно силён. – И кто тогда, чёрт возьми, ты такой… – Пытается ответить Дин, но Сэм его перебивает. – Я просто практичен. Я делаю то, что нужно сделать. – Этого не нужно делать! – Натан чувствует себя совершенно глупо и отчаянно. Он сам себе смешон и сам себе противен: делает то, что, он знает, не принесёт никакого результата. – Если бы ангелы хотели предотвратить апокалипсис, они бы не позволили ломать печати! Допустите мысль о том, что я могу быть прав, хотя бы на секунду! – Он оправдает своё поведение позже, выставит его сам для себя героизмом, но сейчас он был готов пойти на любое унижение чтобы спасти свою жизнь. – С каких пор ты экспертом по ангелам сделался?! – Огрызается Дин. Было бы смешно, если бы не было так катастрофично то, как свято они оба верят в свою богоизбранность и как слепо готовы защищать эту свою веру. – Я пытаюсь быть рациональным! – Я думаю, у них есть причины поступать так, как они поступают. – Возражает Сэм. С пробитой насквозь головой он нравился Натану больше: хотя бы не говорил глупостей. – Пожалуйста, доверьтесь мне. Я убью Лилит, не дам ей начать апокалипсис. – Продолжает умолять Сэм. Ему это было важно, Натан понимал почему это было для него так важно, и представлял, какой будет трагедией для него оба варианта развития событий. Они остановят его? Он слабохарактерный, он отродье с кровью демона в венах, он бесполезный. Он начнёт апокалипсис? Он беспросветный идиот, – что не было далеко от истины, по мнению Натана, – он чудовище, только и способное что разрушать, он несёт смерть и страдания. Ситуация, при которой любое действие ведёт к ухудшению положения. – Нет. – Резко отрезает Дин. Сэм разочарованно смотрит в сторону, он тоже в отчаянии. – Ты не знаешь, что делаешь, Сэм! – Нет, я знаю! “Вы оба покорно ведомые пастухом на убой бараны. И я к вам привязан цепью за шею, сколько не буду противиться, вы и меня за собой в могилу утащите.” Натан уже ничего не говорит, просто смотрит. Мысли бесполезно мечутся и он изо всех сил пытается их не думать. Проклятие человека осознавать неотвратимость своей смерти никогда не ощущалось так мучительно. – Тогда это ещё хуже! – Возражает. Сейчас он точно ляпнет что-то оскорбительное и болезненное, Сэма это заденет и разговор будет окончен. Это предсказуемо до безумия, Натан слишком часто это наблюдал. – Почему?! Я говорю тебе… – Потому что дело не в том, что ты делаешь, а в том, что ты! – Выпаливает Дин. Натан даже сам неприятно ёжится. Хуже и сказать, наверное, нельзя было. Сэм тоже моментально меняется в лице, понимая подтекст. – А это значит… – Он обрывается на полуслове, понимая, что начал говорить и что взять слов назад он не может. Боль осознания пробегает по его лицу. – Что? – Сэм побуждает говорить дальше, раз уж начал. Он уже знает, что Дин собирается сказать, и это уже его ранило. Глаза у него на мокром месте, но он пытается держать себя в руках. – Нет. Скажи это. Они смотрят друг на друга молча, напряжение в тишине комнаты. Натан не собирается вмешиваться. Пусть. Может, они друг друга попереубивают, этот вариант его тоже устроит. Мог бы встрять с “он не хотел этого сказать”, но не будет. – Это значит, что ты монстр. – Наконец, произносит Дин вслух. Это замечательная сцена с точки зрения драматургии, раз на этом настаивает Захария, здесь катарсис у публики достигнул бы апогея, тишина в зрительском зале и затаённое дыхание. Ему не повезло быть в этот момент на сцене и жить в отведенной ему роли, а не играть её. Падение занавеса не знаменует собой выход артиста за кулисы и встречи в другом спектакле. Натан рефлекторно отшагивает назад, когда Сэм бьёт Дина по лицу. Затем завязывается настоящая драка – не первая на его памяти. Он отходит и наблюдает: его вмешательство ничего не изменит, он был физически несопоставим с ними, чтобы разнять. Он мог атаковать только если собирался бить на поражение, а это было бесполезно. Пока никто не видит, он суёт в карман нож, который Сэм у Дина ранее отнял. Звенит стекло. Дин на полу, из его носа течёт кровь и он пытается отдышаться после того, как Сэм разбил его телом межкомнатную перегородку. Натан в несколько быстрых шагов встаёт между ними. – Достаточно. – Он сам не ожидает, что прозвучит так резко. – Ты сам знаешь, что пожалеешь, если продолжишь. – Сухо констатирует он, глядя на Сэма из под бровей. Предупредительно, не угрожающе. По нему видно, что он отойдёт, если старший попытается его отодвинуть. Сэм молчит и тоже пытается отдышаться. Натан не боится: Сэм никогда его не бил и, пусть и был обуреваем эмоциями, ясность разума ещё сохранял. Будь на его месте Дин, Натан бы чувствовал себя гораздо неуютнее. Через короткое мгновение Сэм отступает назад и молча идёт к выходу из номера. – Если уйдёшь… – Дин сквозь одышку и боль от падения решает ещё раз блеснуть красноречием. – …никогда больше не возвращайся. Сэм останавливается и колеблется. Но через несколько секунд всё равно уходит. Тихо. Натан нехотя подходит к Дину и помогает ему встать, усаживает его на кровать. В той же тишине он его осматривает и помогает остановить кровотечения и обработать порезы от стекла. Убедившись, что старший в порядке, он молча собирается уйти, но Дин его окликает. – Куда собрался? – За Сэмом. Мне нужно его остановить. – Он уже сделал свой выбор. – Беспричинный агрессивный выпад. – Не могу сидеть сложа руки. Меня Бог не выбирал для подвигов, приходится брать ответственность и действовать самому. – После чего, прежде чем Дин успевает что-то ответить, юркает за дверь. Прежде чем старший заметит, что он увёл у него нож. Ощущения были такие, словно его прокрутили через мясорубку. В первом попавшемся ему в коридоре зеркале ему открывается вид на собственные опухшие глаза и раскрасневшееся лицо. Тем не менее, плач пошёл ему на пользу. Он чувствовал себя спокойнее, почти что пусто, с этим состоянием было проще, чем с кипящими эмоциями, обжигающими собой мысли. Опустошение не было приятным или абсолютным, – сквозь него пробивались и злоба, и тошнотворная беспомощность, и слишком физическое, грязное ощущение прикосновения, заставляющее нервно оглядываться и безрезультатно пытаться от него избавиться, – но было удобным к управлению. Ему нужно было узнать, где искать Сэма и что их ждёт дальше по сюжету, и он знал, к кому обратиться. Угнанный автомобиль и несколько часов поездки наедине со своими мыслями и всё болезненнее сжимающимся в животе желудком. Ком в горле давил едва ли выносимо. Шоссе бесконечно длинное и бесконечно одинокое. Это становится невозможно терпеть, он съезжает на обочину. Он чувствовал себя глупо, но это слишком его отвлекало и мешало, ему нужно было избавиться от этого: он рвёт, хотя ничего, кроме желудочного сока, в нём нет. Тот жжёт ему глотку и процесс происходит даже неприятнее, чем он смел представить. Дом Чака за это время ничуть не изменился. Он смело входит внутрь, стоит только хозяину открыть дверь. – Т-тебя здесь быть не должно— – Заикается он, отходя в сторону с ошарашенным видом. – У меня в видениях этого не— – Я надеюсь, у тебя уже готов черновик. – Сухо проговаривает Натан. – Выглядишь ужасно… – Комментирует Чак, шагая к своему рабочему месту, пытаясь не споткнуться о лежащий на полу мусор. – Сам в зеркало когда в последний раз смотрел? – Тут же парирует юноша, почти не задумываясь. Чак что-то бормочет, затем протягивает ему стопку бумаги, от которой исходит резкий запах чернил. – Краткая выжимка? – Спрашивает он, прислоняясь к столу спиной и пробегая глазами по тексту, пытаясь найти тот момент, в котором находится. – Сэм откроет клетку Люцифера сегодня вечером, в монастыре Святой Марии. – Произносит Чак, поглядывая на гостя с опаской. – Но тебя там быть не должно. Это не твоя история. – Я сделаю её своей. – Отмахивается Натан, найдя искомую страницу. Писанина Чака всё то же сомнительное удовольствие, если это можно было так называть, но за пару прочитанных на досуге книг он успел привыкнуть. Затем добавляет небрежно: – И тебе лучше бы надеяться, что у меня получится, потому что если наступит апокалипсис и будет уже неважно, я начну охотиться за тобой, чтобы сделать из твоего черепа украшение. Чак нервно поглядывает на него. – Тебе лучше поспешить, если ты…собираешься…помешать Сэму. – Неуверенно произносит он спустя пару минут тишины, в которые Натан пытается успеть дочитать черновик. В самом деле, до Мэриленда далеко. И, если верить черновику Чака, Дину сейчас прочищает голову Захария, пока с Сэмом то же самое проворачивает Руби. Желудок липнет к позвоночнику; во рту отвратительный привкус. Глотку всё ещё жжёт. Кажется, только это и удерживает его от отчаяния следующие несколько часов. Физическая усталость и боль, на которых он фокусируется, чтобы не думать. Это больное поведение, совершенно ненормальное, но у него нет времени сейчас об этом переживать. Непосредственная угроза дышала ему в затылок, а значит, то, что не убивает его прямо сейчас могло подождать. На улице темно, когда он подъезжает, здесь уже стоит другая машина. Сэм уже здесь, а значит, его время сокращалось до минут. Сердце стучало в висках. Коридоры. Коридоры. Бессознательно лежащие (или мёртвые? не так важно) тела. Шум. Едва ли завидев открытую дверь в часовню он достаёт пистолет и целится в брата. Третий раз ведь должен быть удачным, верно? – Какого чёрта ты творишь!? – Дин хватает его за руки; раздаётся выстрел: пуля попала в стену. Руби, стоявшая рядом с Сэмом, оборачивается на звук. Дверь закрывается. Натан смотрит на Дина с ненавистью; его даже не так заботит, как он здесь оказался. Они оба спешат к двери, пытаясь её открыть. Дин пытается докричаться до Сэма, бесполезно дёргая ручки. Дверь дубовая и их вряд ли слышно за ней; Натану почти ничего не слышно от шума и крика. Тошнота. Напольный канделябр. Он хватает его; Дин, к удивлению, понимает, что он собирается делать и тут же принимается помогать. Через несколько попыток её протаранить, дверь поддаётся. Руби стоит достаточно близко к двери и едва успевает начать поворачиваться на звук, когда Дин хватает её за руки и удерживает. Натан вынимает из кармана нож и вонзает в демоницу: он желал сделать это достаточно давно, чтобы испытывать эйфорию от вида того, как её глаза стекленеют, а сквозь кожу пробивается свет её последних мгновений. С усилием, почти нескрываемым наслаждением, он тянет нож вниз, вскрывая брюхо и заставляя внутренности вываливаться наружу. Он невольно улыбается, наблюдая как тело обмякает. Дин в ужасе смотрит на него, затем они оба смотрят на Сэма. Тот, очевидно, уже понял, что натворил, и о чём всё это время предупреждал Натаниэль. Лилит лежит мёртвой на полу. Он не успел.