Натаниэль

Кровь от мёртвого тела стекает на пол, образуя узор. Суёт нож в карман и дрожащими пальцами хватает Сэма за рукав куртки, прилагая все усилия, чтобы потянуть его в сторону. – Пойдём, пойдём, пойдём! – Панически командует он, толкая его к двери, пока тот заворожённо смотрит на формирующееся из крови изображение. Натан читал в черновике Чака, что будет дальше, зрелище не стоило того, чем за него придётся платить. Дина он тоже хватает за рукав и тащит на выход. Его трясло, в груди было тесно и дышать больно, словно в лёгких иголки. Воздух ощущался иначе, всё в нём предвещало что-то ужасное и Натан чувствовал себя животным спасающимся от сжирающего всё на своём пути лесного пожара. Едва ли половина коридора остаётся позади, как за спиной что-то вспыхивает. Ярко настолько, что заливает светом всё пространство и уничтожает их собственные тени; ослепляет, хотя Натану хватало ума не оборачиваться на свет. Писк в ушах невыносимый, даже попытка защитить слух ладонями не помогает. Ощущение бетона коленями. Прижимается к полу, закрывается руками, жарко и холодно одновременно. Оглушительно и ослепительно, он словно в эпицентре взрыва. Реальность сыпется осколками; писк переходит в тишину, быть может, он лишился слуха; свет переходит в темноту, быть может, он лишился зрения. Быть может, это и была смерть: в груди мечется сердце, ещё бьётся, ещё ощущается болью и пульсом в висках. Во рту кровь. Это одновременно мгновение и вечность. Желудок стянулся тугим узлом в животе, он вот-вот начнёт вырыгивать внутренности, каждый орган мучительно жаждет покинуть его тело. Всё ощущается онемевшим, голова тяжела и он почти верит, что так и ощущается смерть. Он умер и сейчас будет бесконечная агония, каждая клеточка его существа будет подвергнута сжиганию заживо до тех пор, пока не останется ничего, кроме дыма и пепла. Но звук снова пробивается в его уши и дышать становится не так невыносимо. Каждый вдох всё ещё разрывает его лёгкие, вместе с попадающим внутрь воздухом в груди возникает резкая боль, захлёстывающая, топящая его в себе, пока тот отчаянно пытается не захлебнуться в этих волнах. Но теперь это терпимее, теперь держаться на поверхности получается лучше. Его трясёт. Очень тихо, но он слышит своё дыхание: шумное и паническое. Он дышит ртом; стóит открыть глаза, видит на полу тёмно-красные пятна собственной крови. Дрожащие ладони тоже ею испачканы, на лице липкое, грязное ощущение. Он здесь один, никого больше нет. Те человеческие тела, что лежали у стен, истлели до костей, да и те выглядели так, словно рассыпятся пылью от одного прикосновения. Ни Сэма, ни Дина в его поле зрения не было, и он не знал, что ему было предпочтительнее думать: что они его бросили, или что они превратились в пыль, подобно телам, что его окружали. Вспышкой проносится по мозгу агоническое ощущение, словно его ударило молнией и содержимое черепа в мгновение закоротило и сожгло; он давится вскриком и жмурит глаза от боли. Лихорадочная горячность кожи, почти принуждающая жаждать её с себя снять, сменяется пробирающим до костей холодом. Воздух в глотку входит с хрипом, он кашляет, обильнее окрашивая бетон слюной, соплями и кровью. Это одновременно мгновение и вечность. Конечности ощущаются своими и пространство вокруг чуточку реальнее. Он принуждает себя перестать глотать воздух так, словно он сейчас закончится. В груди колит каждый раз, когда он заставляет себя задержать вдох в лёгких на секунду дольше. Желудок липнет к позвоночнику и горло сжимается, пытаясь исторгнуть из себя что-нибудь, – хоть что-то, – но только бесплодно изводит себя судорогами. Подниматься с пола нет сил, но и лечь означало бы сдаться, на что он не готов. Руки дрожат, пытаясь держать тело в полусогнутом положении, но пока они способны это делать, он опирается и держится. Это было страшно и это было больно, и ещё это было невероятно одиноко и отчаянно, и всё, что ему оставалось, это проживать и прочувствовать всё то обилие ощущений и эмоций, которое захватывало его физически и ментально. Нужно было всего лишь это пережить. Такой пустяк. Разве не переживал он вещи худшие, чем этот момент? Всего лишь конец света. Не впервой ад на землю поднимается на его памяти. Глотку сдавливает. Он чувствует положение в пространстве, ощущает собственное тело как-то, кроме непрекращающихся болевых ощущений, слышит своё дыхание и даже то, как его одежда шумит, соприкасаясь с полом. Рядом никого нет, а значит, нужно вставать. Никто не придёт помочь, а значит, нужно вставать. Сидение и истекание кровью ни к чему его не приведёт, кроме как к смерти, а к ней ему хотелось прийти дорогой подлиннее, чем та, что уже была за его спиной. Звук звонка кажется чем-то иномирным. Только когда он раздаётся во второй раз, Натан осознаёт его реальность и тот факт, что это его телефон, и он может ответить. По ту сторону слышен вздох облегчения. Воспринимать информацию едва ли получается и, кажется, он бездумно говорит, что куда-то поедет. Хорошо придумал, конечно, ничего не скажешь: вряд ли на ноги себя поднять способен, а уже куда-то собрался ехать. Тем не менее, и на ноги поднимается, и едет. По дороге пытается осмыслить, что ему сказал Сэм. Их чудом перенесло в самолёт. Какая прелесть: ангел-хранитель спас их, а его оставил на верную смерть. Он видел, во что превратились людские тела в шаге от него; почему он остался цел? Сейчас, наверное, не стоило заглядывать в зубы дареному коню. Он глядит на себя в зеркало и на мгновение почти ужасается, осознавая, что всё его лицо в крови: засохла на губах, на щеках; растеклась и размазалась. Он слишком часто умывается кровью, по его мнению. Сегодня это ему не нравилось особенно, ведь кровь была его собственной. Аэропорт. Сэм с Дином выглядят потрёпанно, но в сравнении с Натаном, даже хорошо. Вид младшего обоих приводит в состояние обеспокоенности и, не будь ему так плохо, Натаниэль бы уже заметил то чувство вины, которое те безуспешно пытались скрыть, но которое проявляло себя в каждом их действии и взгляде. Сэм вытирает ему лицо откуда-то взявшимися влажными салфетками, пока он отстранённо сидит и таращится в пространство. Болело всё, особенно болела голова: Сэм как раз принялся оттирать кровь с одного из ушей и шум казался невероятно громким, хотя старший пытался быть осторожнее. Краем глаза он видит, как Дин открывает фляжку со святой водой и поливает ею следующую влажную салфетку. Натан бы съязвил, но сил язвить не было. Пусть проверяет, это хотя бы обоснованно. Может, думают, что в него вселился освобождённый ими Люцифер. Правда, будь это так, эта проверка была бы бесполезна против ангела. Вернее, архангела. Не столь важно. Хотелось пить. Во рту было невозможно сухо, тошнотворно смешались отвратительные послевкусия крови и рвоты. Было удивительно, что от одной мысли обо всём этом его организм не реагировал ещё одним рвотным позывом. Попытка облизать губы; сухой язык. Думать о чём-то, кроме воды, почти невозможно и кажется благословением, ведь задумайся он о чём-то другом, вероятно, сошёл бы с ума. Когда кожа становится относительно чистой, ему помогают пересесть на заднее сидение: он весьма неожиданно едва ли не падает, когда встаёт на ноги самостоятельно, и если бы Дин не успел его поддержать, тот бы непременно свалился на асфальт. Кто-нибудь должен был бы озвучить вопрос о том, как он в таком состоянии вообще смог до них доехать, но никто не озвучивает. Он поднимает ноги на сидение и укладывается поудобнее, благо, не в импале, и Дин не начнёт читать ему нотации. Решено ехать к Чаку: там остался Кастиэль и, пусть Натан и не особенно в это верит, но, судя по рассказу Дина, оно теперь их союзник. Так себе союзник; ему приятнее надеяться, что какой-нибудь архангел распылил его и больше оно не будет ему мозолить глаза. Джимми, правда, погиб вместе с ним, но на то была его же воля. Если Кастиэль выжил, то вряд ли будет соблюдать договорённости, и снова влезет в шкуру юной Клэр. Увы, в то, что у ангелов есть какая-нибудь преданность их словам Натан не верил ни секунды. “...губернатор призывает к спокойствию. Маловероятно, что заброшенный монастырь мог бы быть целью террористов…”, “...ураган Кинли обрушился на окрестности…”, “...заявил об успешном испытания ядерного оружия…”, “...свиной грипп…” – Сэм переключает радио несколько раз, пока плохие новости не вынуждают его выключить и несколько минут они снова едут в тишине. Натан положил сумку под голову. Пить хочется. Он знает, что в сумке есть фляжка святой воды, думает только о ней, и ни о чём, кроме неё, но лежит не шевелясь, чувствуя как язык начинает липнуть к нёбу. Голова тяжёлая; он лежит прикрыв глаза и слушая шум машины. Сэм виновато вздыхает и начинает пытаться начать разговор. – Послушайте— – Нет, ничего не говори. Всё в порядке. – Перебивает Дин и тут уже его перебивает Натан. – Нет. – Голос у него хриплый и оба старших впереди заметно вздрагивают от неожиданности. – Нет, я хочу послушать. Говори. Я хочу, чтобы он что-то сказал, я хочу, чтобы вы оба что-то сказали, потому что, в этот раз это прозвучит весомее, – он коротко кашляет, пытаясь избавиться от этой хрипоты; он ощущал себя детской игрушкой со сломанной пищалкой, которая со свистом и шумом пропускает воздух. – я же говорил. Я говорил и предупреждал. Он снова заходится кашлем, ему приходится подняться и усесться, пытаясь не выхаркать глотку. Оба старших замолкают и виновато стараются не смотреть ни друг на друга, ни на него. – Остановимся на ближайшей заправке, тебе нужна вода. – Говорит Сэм через несколько минут молчания. – И медикаменты. – Тебя словно через измельчитель пропустили. – Согласно кивает Дин. – Спасибо что заметил, я был возле клетки Люцифера, когда он из неё вылезал. – Саркастично хрипит Натаниэль, снова укладываясь на бок. Голова была тяжёлой, глаза, казалось, сдавливало в глазницах, а череп его сквозь уши был насажен на вертел и, подождёт ещё немного, что-нибудь гигантское схватится за него и потащит его на костёр, жарить до хрустящей корочки и посыпáть бесчисленными специями. От мысли о собственной приготовленной плоти к горлу подступает ком и он прижимает ко рту локоть, пытаясь думать о чём-то другом. О чём угодно, кроме вкуса крови во рту, утолившем бы его жажду. Туалет на заправке. Сэм принял на себя роль его сиделки и следит за тем, чтобы он не рухнул здесь без сознания: Натана качает из стороны в сторону, а ноги то и дело подгибаются и он даже не уверен, какую часть из этого он в самом деле чувствует, а какую изображает только для того, чтобы наблюдать вину и чувствовать заботу. Он жаждал этого, после всего, что пережил; он заслуживал это по праву существования, он был их братом и хотел соответствующее отношение, а не глядеть с завистью на то, как друг о друге переживали Сэм с Дином. Он так много вложил в них, он так искренне считал их своими, что не мог ни прекратить, ни перестать цепляться за возможность получить что-то в ответ. Как лудоманы продолжают нести все свои сбережения, думая, что вот-вот это всё окупится и они выиграют, так и он верил, что сейчас-то произойдёт прозрение и предстанет он в глазах братьев хотя бы такой, какой он есть, если не идеализированный. Умывание. С него течёт красноватая жижа, – тех манипуляций с салфетками было явно недостаточно, – а когда вода попадает ему на волосы, с них капает буро-багряное нечто, кажется, даже более вязкое, чем вода. Интересно, сколько крови с него уже натекло? И откуда столько? Удивительно, что он вообще слышал, если это было из его ушей. Питьевая вода. Почти сразу же его рвёт: вода, желудочный сок и проглоченная кровь вперемешку. Его трясёт и он снова плачет, хотя слёзы не текут. Кажется, словно каждое нервное окончание начало выходить из состояния невозможного напряжения и тело впервые за долгие часы позволило себе спокойствие, пусть это спокойствие и выражалось в слабо контролируемых вздрагиваниях и рыданиях. Дин с Сэмом растерянно переглядываются, даже, кажется, напуганные. Видеть Натана в состоянии столь уязвимом им было непривычно, чувство сходное с тем, чтобы наблюдать обнажённую сокращающуюся мышцу. – Вы бросили меня, да? – Он произносит почти бездумно. Мысли путаются, ему просто нужно что-то сказать, ему необходимо инициировать какой-то диалог, как бы абсурдно ни звучало его обвинение. Он глотает воздух и дрожит. Что если он умрёт? Что если ему не станет лучше? Кто-то вообще выживал после того, как на него падала тень разъярённого архангела? Почему он был жив? Быть может, это была всего лишь медленная и мучительная смерть, растянутое в вечность страдание. Привкус крови во рту; нос жжёт изнутри. – Что ты такое говоришь? – Дин явно отвечает первое, что ему в голову приходит. – Нет, нет, конечно нет, что ты… – Сэм берёт его за руку и его же пальцами зажимает его нос. – Держи так, у тебя кровь. Конечно мы тебя не бросили, нет, Натан… – Он продолжает успокаивающее пустословие. – Но вы исчезли! – Это глупая линия обвинения, но мыслить хоть сколько-нибудь рационально он не может. Пытается дышать ртом, в раковину капает несколько густых капель крови, почти чёрной, в воде теряющей насыщенность и глубину цвета, бледнея. – Как будто мы по своей воле это сделали! – Возражает Дин, почти огрызается и тут же прикусывает себе язык. Кажется, Сэм бросает на него осуждающий взгляд. Шум блистеров, ему протягивают какие-то таблетки. Он принимает, хотя глотать тяжело и больно. – Если бы нас не утащила в самолёт какая-то сверхъестественная дребедень, мы бы тебя не бросили. – Наконец, чуть менее агрессивно добавляет Дин. Сэм согласно кивает, холодной водой протирая Натаново лицо ещё раз. Как, наверняка, жалко он сейчас выглядит. – Слабо мне в это верится. – Бормочет он, убирая руки от лица и глядя, остановилась ли кровь. Несколько капель стекают в раковину, но это, кажется, всё. Сэм снова протягивает ему бутылку с водой, и Натан поглощает разом почти литр. Из зеркала на него смотрит сломанное, но в своей сломанности всё ещё прекрасное, существо. Было в этом зрелище что-то захватывающее, жажда жизни билась с руками смерти ласково лелеющими его лицо. Пятна вокруг глаз, кожа переходящая от бледности к пунцовости неестественно резко. Глаза красные, кажется, в правом даже лопнул сосуд. Руки дрожат. Сэм с Дином снова виновато переглядываются. Смелости признать, что они не справились с ролями старших братьев для него у них не хватает. Признать свою предвзятость и слепоту, и высокомерие, и всё то несправедливое к нему отношение. Быть может, не смелости, а взрослости и ответственности. Натан злился и пытался видеть в них только плохое, хотя больше всего на свете хотел бы, чтобы его обняли и извинились. Он заслужил извинения. Но его не собираются баловать ни тем, ни другим. Пора ехать дальше. Ему купили перекусить, но на мысль о том, чтобы поесть, его желудок отзывается болью. Зато банку газировки он выпивает вполне охотно, и организм сахару рад. Что бы его не заставили проглотить ранее, голова немеет, а тело перестаёт ныть. Натан снова сворачивается на заднем сидении и, в этот раз, быстро отключается. Снов для него не существует и никакое потрясение этого не меняет. Его будят. Он почти бьёт Сэма ножом, но тот успевает увернуться. Сон явно пошёл ему на пользу: в голове тише, а тело не так навязчиво болит. Дом Чака. На стёклах с внутренней стороны какие-то красные пятна. Замок для них никогда не был преградой – Дин копается в нём отмычками пару минут, и путь им открыт. Когда они заходят, Натан тут же говорит кому-нибудь начертить символ для изгнания ангелов. Захария точно скоро хватится по их души. Они с Сэмом шагают дальше, в комнату залитую кровью: повсюду брызги и Натану вспоминается фотография, для которой взорвали голову мула. Здесь всё выглядит так, как, вероятно, выглядело всё вокруг того неудачливого животного. Стол перевёрнут, жалюзи наполовину сорваны, всё валяется как попало, – едва ли отличается от обыкновенного состояния этого дома, тем не менее, даёт понять, что произошло что-то аномальное для жизни жильца. Сэм идёт первым, Натан шагает следом: не дурак он, чтобы идти первым, даже если думает, что в доме нет никого. Внезапно, Сэм вскрикивает от боли, хватаясь за голову и Натан, не размышляя ни секунды, достаёт пистолет. Он прекрасно видит Чака, но это не заставляет его колебаться, пусть он и не собирается непременно стрелять (как бы он этого не хотел), он ещё помнит о сидящем у Чака на плече архангеле. А вот припугнуть его или ударить рукояткой по лбу было допустимым и, в мыслях, приятным. – Стой, стой, нет, не стреляй! – Тут же панически вопит мужчина, разводя в стороны и поднимая руки (в одной из которых держал вантуз, которым только что хорошенько стукнул Сэма по голове, что тоже в какой-то мере приносило удовлетворение), выражая подчинение. – Чак! – Окликает подоспевший к ним Дин. – Вы живы! – Восклицает дядька, медленно опуская руки, всё ещё несколько неуверенный, что Натан в него не выстрелит. Но юноша смиренно прячет пистолет. – Вы в порядке? – Ну, – Сэм держится рукой за голову там, где пришёлся удар вантузом, – у меня болит голова. – Я— Я не об этом, я про своё последнее видение. – Чак подходит поближе, выходит на свет, и видно, что на нём тоже следы крови. И в волосах что-то застряло. Говорит он постоянно обрываясь, чтобы невпопад вдохнуть и голос его дрожит, как, кажется, почти постоянно, когда Натан стоит в его поле зрения. – Сэм был, типа, как Вейдер, температура под шестьдесят, пульс двести и глаза почернели. – У тебя глаза почернели?! – Тут же отзывается Дин, глядя на Сэма. – Да, а ещё появился вид от третьего лица, чтобы он об этом знал. – Саркастично пресекает агрессию Дина Натан. – И повтор смерти Лилит в замедленной съёмке три раза с разных ракурсов был у него перед глазами. Дин закрывает глаза и стискивает зубы, в самом деле пытаясь как-то контролировать своё поведение. Давно пора было начать. – Где Кас? – Спрашивает он наконец, подавив в себе желание ответить нападкой. – Он умер. Архангел в пыль его стёр. – Отвечает Чак и у Натана невольно появляется на лице слабая улыбка. Факт того, что Кастиэль умер его радовал, почти также, как его обрадовало убийство Руби, и думать, что вся эта кровь вокруг – это растерзанный на кусочки ангел было ему необъяснимым удовольствием. – Он…взорвался. Как надувной шар с томатным супом. Натан давится смехом и Дин смотрит на него с нескрываемым осуждением. Сэм тоже бросает взгляд, но скорее просто дискомфортный, чем в самом деле осуждающий, затем он заговаривает с Чаком. – У тебя…в волосах… – И презабавно пытается указать пальцем на область, на своём примере. Натан пытается найти глазами то, что зацепило взгляд брата. Когда Чак принимается пытаться найти это “что-то” у себя в волосах, Сэм его поправляет: –...нет, с другой стороны. – О, Боже… – Дядька кривится, нащупав что-то и пытаясь вытащить. Натан, разглядев, чувствует невероятное желание обладать. – Это зуб? – Голос Чака становится ещё нервнее и дрожит сильнее, пока он смотрит на находку в своих пальцах. – У меня был зуб в волосах? Юноша берёт в руки первую подходящую по размеру ветошь, – в доме Чака ветошью он считал любую ткань, – и, сделав несколько шагов ближе, забирает трофей, не трогая его руками. Мужчина не сопротивляется, думает свои истеричные мысли и в ужасе смотрит на Натана; Сэм с Дином тоже смотрят на него. И отвращение, и дискомфорт, и подавляемый страх в их языках тел, выражениях лиц и глаз. Натан слабо, почти невинно, улыбается, пряча зуб в один из карманов сумки. – Зачем он тебе?... – Спрашивает Сэм с большой неуверенностью, хочет ли он знать ответ. – Никогда не знаешь, когда тебе понадобится зуб ангела. – Пожимает плечами Натан, небрежно. Не скажешь же, что просто хочешь себе трофей. Дин помалкивает, что-то там думая у себя в голове и смотря куда-то в сторону, или в пол, в неуверенности и неспособности собрать мысли в кучу. Даже циничный ответ Натана не вызвал реакции, хотя, казалось бы, к Кастиэлю у Дина было совершенно особенное отношение. Натаниэль бы тоже не хотел упускать из рук такой инструмент, который может и исцелить, и из ада вытащить, но увы. Все несколько мгновений молчат. Чак смотрит в пространство с видом морской свинки, у которой перестали работать те две клетки мозга, отвечающие за жевание. Натан даже готов допустить мысль о том, что у дядьки сейчас глаза в разные стороны разъедутся и презабавная картинка в голове едва ли не заставляет его улыбнуться, когда почти одновременно подают голос Сэм и Чак. – Что будем делать? – Ох, чёрт. Я их чувствую. – Так и знал, что найду вас здесь! – За спиной раздаётся голос, слишком энтузиастический для ситуации, в которой они оказались. У Натана мурашки по спине бегут, хотя он ни за что не признал бы, что боится. Они все трое оборачиваются. Захария в сопровождении ещё двоих ангелов: их сосуды тоже белые мужчины и тоже в костюмах, Натану это казалось несколько сюрреалистичным. Это было намеренно? Оно брезгливо отпихивает ногой что-то, что мешало ему удобно встать в хаосе кухни Чака. – Игры кончились, Дин. – Оно поднимает голову, почему-то довольное, даже радостное. Собирается сделать шаг в их направлении. – Пришло время пойти с нами. – Держись подальше, сволочь. – Дин предупреждает, указывая на Захарию и, одновременно с этим, делая почти рефлекторные полшага в сторону Натана, пытаясь закрыть его собой. Сэм был тоже у него за спиной, но дальше; Натаниэль же стоял ближе и сделал такой же рефлекторный шаг к братьям, ища защиты. – Ты расстроен. – Оно останавливается и утверждает это с озадаченностью. Скорее наигранной, чем искренней. – Да, немного. – Дин становится агрессивнее и громче. Разве он не чертил на двери символ своей кровью? Почему он тянет время? Стоял он почти буквально в дверном проёме. – Вы, сукины дети, начали Судный день! – Мы не помешали ему начаться, но мы ничего не начинали. – Ехидно улыбаясь возражает оно, затем глядит на Сэма и добавляет, мерзко подмигнув: – Верно, Сэмми? Знал бы он только, как его убить, непременно положил бы все свои усилия на то, чтобы это сделать. Убить его было мало; хотел бы он его мёртвую голову в руках держать и разглядывать, и видеть, как сохнет и липнет к кости кожа, как разбухает и лопается изъеденная гниением плоть, как отслаивается за мышцею мышца и обнажается череп. Однажды он, непременно, переломает крылья одному из них. – У вас был шанс остановить вашего брата и вы не смогли. – Утверждает Захария и Натан непроизвольно кривится в нервической улыбке. Три выстрела в затылок – это разве “не смог”? Казнить собственного брата это разве слабость, это разве недостаток стремления? Вину он не испытывал, нет. Он был благодетель; он был почти в сиянии святости, если бы действия его были ему тяжестью на сердце, тогда было бы, наверное, лучше: он бы тогда тоже был мучеником, а так он всего-навсего братоубийца и вряд ли важно, что на другой чаше весов был, кроме него, весь свет, ведь сделал он это не ради всего света, – чего себе лгать? – а ради себя. – Так что, давайте не спорить, кто что начал. Договоримся на том, что вина общая, и продолжим. – Говорит оно с лёгкостью, нарочито наигранно изображая печальную интонацию. – Потому что, нравится вам или нет, это Апокалипсис. – Оно снова улыбается, вскидывает брови и смотрит на Дина. Слегка кивает, словно слова всё ещё ощущаются у него во рту и вкус их, по какой-то причине, ему приятен. – И мы снова в одной команде. – Вот как? – Дин саркастично улыбается. Вся эта ситуация была противной и не нравилась Натану всё больше и больше с каждым мгновением. Тошно. – Ты хочешь убить Дьявола и мы хотим, чтобы ты убил Дьявола. Это… – Оно наигранно запинается, сдерживает улыбку и смотрит в сторону, словно бы пытаясь вспомнить подходящее слово. Очевидно, это всё было ему не нужно. –...синергия. – И я должен тебе поверить? – Риторически спрашивает Дин. Сколько болтовни. Натан слишком устал, чтобы это слушать и, тем более, участвовать. Это всё казалось ему таким лишним, неуместным и раздражающим. – Шёл бы ты отсюда, урод. – Это не игра, сынок. – Захария слегка хмурится и щурится, голова приподнята и выглядит он отвратительно надменно. – Могущество Люцифера не поддаётся описанию. – Каждое слово он говорит медленно, с интонацией; хочет произвести впечатление, хочет воззвать к какому-то чувству благородства или ещё чему-то рыцарскому или возвышенному. – Мы должны атаковать сейчас. – К его эмоциональной речи присоединяется жестикулирование и мимика, но он изначально в слишком невыгодном положении, чтобы их в чём-то убедить. Они уже его ненавидят. – Жёстко и быстро. – Эти слова он произносит особенно громко; чеканит. Затем становится тише. – Прежде чем он найдёт своё вместилище. – Своё вместилище? – Переспрашивает Сэм с недоверием. Натан делает ещё пол шага к нему. Чак замер и, кажется, пытается даже не дышать, чтобы не привлекать к себе внимания ни одной из сторон. – Люциферу нужен мясной костюм? Сэм вряд ли собирался вкладывать в свои слова всю ту мерзость, которую в них ощущал Натаниэль. Низвести его до оболочки, до предмета, до незначительности, – от этого было отвратительно грязно. Нет, о нём речи и не было, нет, если бы Натан был этим самым “вместилищем”, ему бы уже Люцифер мозги плавил, чтобы это заветное, сокровенное, желанное “да” заставить его мучительно выхаркать, – ведь добровольно он ни за что не отдал бы себя рабом, – но зачем ещё тогда было оставлять его живым и, что если, всё что вокруг него происходит ненастоящее, иллюзорное, построенное для него только чтобы получить от него согласие обманом? Он – куколка в руках чего-то большего, чего-то неподдающегося осмыслению, и это сводит с ума, от всех этих мыслей судорожно скручивает в животе внутренности, болезненно. – Он ангел. – Посмеиваясь произносит Захария. – Таковы правила. И когда он сойдёт на Землю конец разговорам: четыре всадника, океаны крови, небо в огне – великие бедствия. – Оно говорит спокойнее, почти равнодушно рисуя эти ужасающие картины. Всё больше Натан склонялся к тому, что хорошее воображение – проклятье. – Ты можешь остановить его, Дин. – Снова обращается Захария. – Но тебе нужна наша помощь. – Нихрена мне от вас не нужно. – Наконец, Дин прикладывает свою окровавленную ладонь к двери, к начерченному символу и всё ярко вспыхивает, ослепляет. Волосы встают дыбом, тревога душит его, вцепившись в горло, словно голодный дикий зверь, жаждущий напиться его кровью и сердце колотится, словно намеренно стремясь этого зверя напоить. Он чувствует, как его трясёт и как неприятно жжёт ноздри, и как печёт глаза, и всё ощущается предательством: от дрожи в руках, до мурашек на коже. Несколько часов после заселения в мотель Натан помнит слабо. Он в первую очередь заперся в ванной, под душем оттирая от себя ощущения с таким слепым усердием, что к концу процедуры кожа была красной и казалось, что частично он её с себя снял. От горячей воды мышцы наконец расслабились и стоять было невыносимо тяжело. Поэтому он не особенно пытался стоять, вместо этого улёгся в постель и лежал, свернувшись в клубок и прижав к себе сумку. Невероятно хотелось спать, но сознание всё никак не могло успокоиться: мысли дрожали и дребезжали, и ворочались, копошились червями. Дневник. Дин перебирал и приводил в порядок их арсенал; Сэм выбрался за чем-то полезным наружу и оба напряжённо молчали и пытались не смотреть ему в глаза, чтобы не обнажать то чувство вины, которое их переполняло. Натан марает бумагу своими мыслями, ощущениями и воспоминаниями, потому что хотел спать, но беспокойный рассудок ему ни за что не позволит. Всё надо было из себя вытрясти и выжать, а затем выключить и дать остыть этой перегруженной машине. Дин молчит, хотя ощутимо, как он время от времени бросает на него взгляды. Беспокоится? Обидно, что он в этом вообще сомневается. Разве должен он сомневаться, что его брат за него беспокоится? Ком в горле и злоба. Он давно не писал так много о событиях и своих чувствах. Это было регулярной частью самопроверки, – писать о своих чувствах, – но обычно он ограничивался несколькими строчками, тут пришлось уделить этому намного больше, что уже говорило о том, что он не в порядке и ему нужно быть осторожнее с собой. Он не любит страдать и он творит глупости, когда мучается, потому что злится, что не способен прекратить муки одной только силой мысли. Уложив подбородок на сумку, а сумку прижав поближе к груди, засыпает. Поза неудобная и он знает, что когда проснётся, будет болеть шея и спина, и почти всё, на самом деле, будет болеть, но только так он чувствует себя спокойно. Ему было бы спокойнее, если бы рядом был кто-то, на кого он может положиться и кому он может довериться, но разве мог он довериться тому, кто он не был уверен, что беспокоится о нём? Он ненавидел беззащитность, она изнуряла. Постоянное напряжение не может не изнурять. Сколько времени проходит он не уверен. Несколько раз он просыпается от разговоров, в какой-то из разов он даже усаживается и слушает разговор, – Сэм раздаёт им колдовские мешочки и сообщает, что сам их сделал, и они защитят и от ангелов, и от демонов. Когда Натан ничего на это не отвечает, сунув новый артефакт в сумку и укладываясь дальше спать, на него, кажется, странно косятся, но ничего не говорят. Есть он тоже не встаёт, хотя к моменту обеда уже явно не спит. Они ходят и смотрят на него, как будто он мина, которая от любого толчка сдетонирует или крокодил, готовый оттяпать им ногу по колено. Это не было далеко от истины, он в самом деле хотел бы что-то такое сделать, но тело ощущалось мешком, набитым камнями и сил пытаться этот груз как-то шевелить у него не было. Он чувствовал себя как один большой ожог. Люцифер латинское “светоносный”; видимо, оттого он так себя и чувствовал. Как ещё ему было себя чувствовать, когда его почти коснулась звезда? А быть может, коснулась. Сэм что-то читает. Натан впервые фокусирует взгляд, и, на самом деле, это довольно скучное, даже раздражающее зрелище. Он не уверен, почему. Может, ему слишком приелись все эти древние текста и пророчества, и откровения, и всё то, в чём он бесконечно копается последние несколько месяцев. Он соскучился по чему-нибудь чуть менее религиозному и чуть более простому для понимания. Надо было дочитать то оскорбление литературы, которым были книги Чака. От одной мысли уже хочется на стену лезть. К больному разуму хотелось приложить что-то, что его обезболит, – на исцеление надежды не было, – а не раздражать его ещё больше. Сэм что-то читает. В комнате было неприятно. Не тихо, – Дин продолжал убивать время переключая каналы, из-за чего фоном постоянно звучали плохие новости: ураганы, смерчи, землетрясения и прочее, список продолжался и продолжался, чьи-то трагедии становились фоновым шумом, – но молчание и напряжение между ними было ощутимым. Всё затекло и болело; он не был уверен, сколько прошло времени. Бок занемел, а он так обессилен, что перевернуться кажется задачей той же сложности, что поднять машину руками. Нужно вставать. Никто не собирается превращаться в заботливого брата, которому есть дело, а значит, нужно вставать. Самостоятельно. Это болезненное и неприятное осознание, удушающее осознание, кажется, глаза слезятся; он подбирает колени поближе, группируется, закрывает голову руками. Глубокий вдох. Медленно он распутывает свои конечности и усаживается на кровати с видом опустошённым, потерянным и бессмысленным. Желудок липнет к позвоночнику. Сэм поднимает на него голову и Дин выключает телевизор, кажется, тоже чего-то от Натана ожидая но тот с добрую минуту совершенно ничего не предпринимает, заставляя всех сидеть в этой неловкой, неуютной тишине. Пусть. Не он же один должен страдать, тем более, они виной тому, что он страдает и они совершенно ничего не предпринимают, чтобы ему помочь. Хоть бы спросили— – Как ты себя чувствуешь? – Наконец, подаёт голос Сэм. Дин, кажется, тоже хотел, но слишком долго решался. Или они снова выбрали говорящего по этой почти телепатической связи между ними. Сэм зачем-то изображает это щенячье выражение на лице. Оно естественно и, кажется, даже уместно, но так ужасно раздражает, что хочется ударить его в морду и бить, пока от лица ничего не останется. Но Натан только смотрит на него этим пустым выражением, на которое у него только и хватает сил. – А как выгляжу? – Он отвечает пусто, кажется, что бездумно; в самом деле, думал он о другом, а не о разговоре. Вернее, он думал о том, куда он этот разговор хочет вывернуть, а не о текущем его моменте. – Ужасно. – Отзывается Дин со всей прямотой. Сэм лишь согласно качает головой. – А я-то думал, на все сто. – Отмахивается Натан, поднимаясь на ноги и устало, – усталость в каждом его движении, в красных полосах-вмятинах на руке, оставленных складками простыни, в тёмных пятнах под глазами, в нездорово-бледном цвете лица, – шагает к холодильнику. Сэм ухмыляется; Дин не находит это забавным и снова так тихо, что ему даже кажется, что они задержали дыхание, наблюдая его. Наверняка шалит его непомерная самооценка. В холодильнике его ничего не заинтересовывает, хотя видно, что куплено с расчётом на то, что он поест. Голодно, но он наливает себе стакан воды. Старшие пытаются делать вид, что не следят за каждым его движением; очень безуспешно. Он усаживается за стол, напротив Сэма, тот изображает чтение и невнимательность к тому, как Натан сверлит его взглядом. Это ему не нравилось, раз ему плохо, то плохо должно было быть всем и он невероятно жаждал как можно быстрее испортить всем и так плохое самочувствие. Этих виноватых взглядов и напряжения ему было совершенно недостаточно, нет, он проснулся в таком дрянном состоянии и никто не проявляет к нему особенного внимания, когда он столько усилий положил на то, чтобы остановить их от совершения катастрофических ошибок. То, что у него не вышло, значения не имеет, это не важно; он пытался, а это уже много. Ему нужно было видеть, как их ломает виной, как их наизнанку выворачивает и изнутри рвёт, он хотел, раз никто не облегчает его мук, чтобы они мучились с ним, пусть и совсем иначе, и по совсем другому поводу. Ему нужно было лишь спровоцировать в них это. Бросить кость собаке-совести. У него самого её никогда не было, но чужую подразнить ему было несложно и, почти всегда, приятно, ведь та очень охотно сразу же начинала кусать хозяев, вгрызалась по самые кости и долго их терзала, никогда неспособная насытиться. Поглядеть на это сейчас было бы одним удовольствием, тем более, когда все возможности у него есть: и текущий внешний вид, и произошедшие события, – всё ему на руку. Тишина затянулась и стакан наполовину пуст. – Неужели мне так сложно доверять? – Вопрос невозможно тяжело повисает в напряжении комнаты и несмотря на то, что Натан произносит его едва ли не шёпотом, звучит оглушающе. Он не особенно старался с формулировкой, – это было первым, что ему в голову пришло, – но здесь было достаточно и этого. Сэм перестаёт это показательное изображение деятельности, замирая, как напуганный зверёк. Дин в периферийном зрении неуютно ёрзает. Натан, прежде смотревший в пространство с отсутствующим видом, поднимает взгляд на Сэма и фокусируется. Глядит исподлобья. Жаждет ответа, требует его, жрёт глазами и, сомнений нет, это чувствуется и это ужасно некомфортно. Медленно поворачивает стакан на месте, тот еле слышно шумит, – слишком громко для тишины, слишком давяще, слишком настойчиво, слишком нетерпеливо, – скребясь о поверхность стола. – Мне очень жаль— – Сэм наконец начинает говорить, но не смеет смотреть Натану в глаза. Слышится шумный вдох Дина, словно тот собирается перебить. Натан не двигается; Сэм поднимает голову и бросает на старшего взгляд между умоляющим и злобным. У Дина хватает мозгов закрыть рот. Сэм потирает в пальцах страницу, пытаясь успокоиться и подобрать слова, и не удушиться виной в процессе. Это было то, что Натану так хотелось видеть для собственного душевного спокойствия и улучшения самочувствия. Пусть сам себя наказывает, пусть оба сами себя наказывают, – в том, что Дин внутри в относительно похожем состоянии у него сомнений не было, – он хочет видеть, как они сами себя казнят, просто потому, что мучиться должен не он один. Разве мука, разделённая с кем-то, не становится вдвое меньшей? Разве радость, разделённая с кем-то, не была вдвое большей? Беда была в том, что они сопротивлялись тому, чтобы с ним делиться. – Мне очень жаль, что я не послушал тебя. – Снова пытается Сэм, слова даются ему тяжело, словно он их из себя ножом вырезает. – И я… – Он запинается. Он пытается подобрать. –...я благодарен, что ты пытался меня остановить. Дин недовольно фыркает, но молчит, хотя это ощутимо стоит ему усилий. Сэм молчит, виновато глядя на Натана. Этот щенячий вид на него не работает, но Сэм ничего не может с собой поделать. И это всё? Разве этого достаточно? Слова, конечно, приятные, – всегда приятно, когда твои старания признают, – но разве это всё, чего он заслужил? Ему хочется его ударить, схватить за волосы и бить об этот чёртов стол, пока череп не затрещит; стакан разбить ему о голову; отметелить его этой проклятой книгой так, чтобы места живого на нём не осталось— Стук в дверь. Дин достаёт пистолет, а Натан хватается за нож. Разговору конец; Сэм встаёт из-за стола и шагает к двери. Натан встаёт из-за стола и хватает с кровати сумку, перекидывая через плечо. Сэм открывает дверь. У двери стоит блондинка (это уже неприятно: они рядом с ними долго не живут и часто воспламеняются; но эта крашеная, судя по отросшим корням, быть может, ей повезёт больше). Увидев Сэма, она резко вздыхает, кажется, в восхищении, после чего начинает быстро дышать, переполняемая эмоциями. – Вы в порядке, леди? – Спрашивает Сэм, несколько ошарашенный. Натан выуживает из сумки флягу со святой водой, перекладывая в карман. – Сэм, это правда ты? – Восторженно произносит девушка, делая шаг ближе и протягивая руку, трогает его грудь. – И ты такой мускулистый! – Восклицает она. У Натана нет времени понимать, почему это так его отвращает, к тому же, он слишком зол. Два шага; он резко хватает незнакомку за запястье и затаскивает внутрь номера. Та вскрикивает от неожиданности (и дрожит, кажется, от восторга?), он зажимает ей рот рукой, приставляя к горлу нож. – Натаниэль. – Предупредительно и холодно окликает его Дин. Выбранная форма имени режет ухо; кажется, он никогда прежде так к нему не обращался. Сэм закрывает дверь; Натан не собирается идти на попятную. Он складывает нож и суёт в карман, достаёт фляжку и откупоривает. Девушка не сопротивляется, что настораживает, – настораживает вся эта ситуация, на самом деле, – но это хотя бы облегчает процесс. Умывание святой водой показывает, что это не демон, что одновременно радует и разочаровывает. Она его уже раздражала и отвращала, вскрыть ей глотку было бы закономерным развитием всех кипевших в нём эмоций, но он отпускает её и делает шаг в сторону. В сторону от Дина и ближе к Сэму. Незваная гостья в вызывающем вопросы восторге смотрит на них и едва ли не дрожит, как декоративная собачка с расстроенными нервами. – И…кто вы? – Наконец, интересуется Сэм. Было почти забавно, что именно он был из них троих тем, кто не готов броситься на случайного человека с оружием в руках без веской на то причины. – Я Бекки. – Спохватывается девушка, глазами пожирая Сэма и едва сдерживая себя, чтобы не начать снова его лапать. – Я всё о вас читала! И даже написала несколько— Она обрывается, внезапно нервно улыбаясь и отводя взгляд, кажется, понимая, что лучше бы ей не распространяться о том, что она написала. У Натана есть предположение, но он пытается о нём не думать. – В любом случае, мистер Эдлунд сказал мне, где вы. – Бекки наконец переходит к сути. Все трое тут же становятся внимательнее. Да, она похожа на сумасшедшую, но Чак вряд ли бы решился портить им жизнь просто так, посылая сумасшедшую, зная, что Натан жив и дышит. – У него для вас послание. Но за ним следят. – Она в самом деле дрожит, как декоративная собачка. – Ангелы. – Это звучит из её уст благоговейно. Мерзость. – Отличная перемена в мифологии, к слову. Демоны уже надоели. – Будьте добры, к делу. – Натан не скрывает раздражения; спрятав флягу в сумку, сложил руки на груди и наблюдает рассказчицу. – У него было видение. – Она закрывает глаза и принимается, по всей видимости, рассказывать наизусть, жестикулируя. – “Меч Михаила на земле. Ангелы утратили его.” – Меч Михаила? – Дин, видно, глуховат. – Бекки, он знает, где меч? – В каком-то необъяснимом трепете спрашивает Сэм. – Не радуйся раньше времени. Сомневаюсь, что меч архангела может так просто использовать человек. – Осаждает Натаниэль. – В замке, – отвечает Бекки, глядя на Сэма. – на холме из 42-ух псов. Натан скептично вскидывает брови; совершенно такое же выражение и на лице Дина. – Из 42-ух псов? – Переспрашивает Дин. – Ты уверена, что запомнила всё правильно?.. – Сэм тоже сомневается. – Это не имеет смысла, но именно так он и сказал. Я запомнила каждое слово… – Бекки делает шаг к Сэму и снова пытается трогать его; тот некомфортно напрягается. – Вы отвратительны. – Прямо, холодно, раздражённо и угрожающе произносит Натан, как только рука девушки тянется к грудной клетке Сэма. Она замирает на месте, не коснувшись, и думает ещё раз о последствиях своих намерений. Чувство самосохранения в ней всё же превозмогает безумие и она неловко возвращает руку к себе, пытаясь найти ей естественное положение. Тишина. Натан единственный в ней не чувствует себя неуютно: он был слишком занят тем, что творилось у него в голове, чтобы обращать внимание. – Я думаю, тебе лучше идти. – Спустя долгую минуту произносит Сэм и Бекки снова обращает на него трепетно-восхищённый взгляд. Сэм выпроваживает Бекки и их команда – если это ещё можно было так называть, – приходит в движение. Натан записывает “видение”, пока они его не забыли (в человеческой способности к забыванию он не сомневался), Дин с Сэмом обсуждают, что делать и приходят к единственному верному выводу – позвонить Бобби, с чем Натан согласен. Он уже не выдерживает быть единственным обладателем способности к мышлению в этой компании. В ожидании он успевает привести себя в вид, который не кричит о том, что ему отвратительно плохо, – как физически, так и духовно, – и даже успевает обнаружить, что проспал почти сутки (хотя ему казалось, что прошла лишь пара часов), а не ел ещё дольше. Кажется, почти три дня. Так что он всё же решает, что ограбить холодильник это хорошее решение. Сэм явно собирается что-то возразить, когда Натан нагло покушается на йогурт, но Дин бросает на него взгляд, успешно убеждающий Сэма в том, что лучше бы ему помалкивать и не мешать мелкому компенсировать пропущенные вчерашний ужин, завтрак и обед (об остальный пропущенных приёмах пищи они не знают, иначе, вероятно, Дин бы уже давно принялся кормить Натана насильно, как больного котёнка). Кроме йогурта мальчишка успешно поглощает и недоеденную упаковку крекеров, и оставленные ему несколько кусочков пиццы, и холодную лапшу, и желудок его не может нарадоваться тому, что есть что переваривать, и организм в целом восторгается поступлению ресурсов для жизни. Он не наелся. – Если хочешь, я схожу куплю тебе что-нибудь. – Внезапно предлагает Дин. Натан не знает, как он выглядит со стороны, но, похоже, по нему видно, что он хочет есть. Глаза голодные? Глаза голодные, наверняка, по ним видно. – Хватит с меня. – Через мгновение раздумий отказывается Натан, усаживаясь на стуле поудобнее и подбирая с пола ногу. Дин с Сэмом несколько озадаченно переглядываются. – Уверен? – Переспрашивает. Беспокоится? Натан не готов верить, что Дин о нём беспокоится. Ему проще поверить, что он собирался придушить его подушкой, пока он спал, чем в то, что он о нём беспокоится. Он так думает потому, что злится на него. Он злится на них обоих; он злится потому, что ему плохо, ему больно, поэтому он злится. И это было бы совершенно бесполезным занятием пытаться эту беснующуюся эмоцию схватить за шиворот и посадить на цепь, – она бы его разорвала в клочья, – поэтому он просто пытается переждать, когда она пройдёт. Жар в теле; глубокий вдох. – Да. – Голова побаливала. – Уверен. – Он смотрит Дину в глаза. Пристально. Хотелось, чтобы ему стало неуютно; чтобы он чувствовал, насколько он оплошал. Кто отведёт взгляд? Он целый мир бросил в топку ради Сэма, сделал бы он то же самое ради него? Ни за что, нет. Он в его глазах не стоит целого мира; он, вероятно, вообще вряд ли чего-то стоит. Кто отведёт взгляд? Натан не собирался; по Дину было видно, что ещё немного и глядеть на лицо младшего ему будет совершенно невыносимо. Кто— Стук в дверь. Они одновременно поворачивают на звук головы и, кажется, даже эквивалентно рады его услышать, пусть и по разным причинам. Дин идёт открывать дверь, Натан с Сэмом как две взволнованные собаки срываются с мест и шагают следом. – Привет, Бобби. – Дин открывает дверь и первым получает короткое объятие и похлопывание по спине. – Рад видеть вас, мальчики, целыми. – Говорит Бобби, после чего совершенно такой же жест привязанности получает Сэм. – За тобой не было хвоста? – Дверной замок щёлкает и Дин поворачивается к ним. Объятие. Кажется, это лучшее, что с ним случилось за последние три дня. Всё тело ломало усталостью, нос всё ещё отзывался жжением от каждого глубокого вдоха. Тяжёлое ощущение в голове, но спокойствие; казалось, что к раскалённому в черепе мозгу приложили что-то холодное и тот наконец перестал так неистово агонизировать. После того, как Дин с Сэмом отгородились от него непроницаемой стеной это мгновение контакта ощущалось бесценно. – Ты имеешь в виду ангелов, демонов и новую суперфанатку Сэма? – Выпуская мальчишку из объятия спрашивает Бобби; у Натана на мгновение кривится в усмешке рот. – Ты уже знаешь? – Наполовину неловко, наполовину позабавленно отвечает Сэм, тоже улыбаясь. Как внезапно стало лучше. Так разве бывает? – Конечно знаю, Ромео. – Парирует Бобби. Затем переводит тему: – Итак, меч Михаила, верно? – Думаешь, речь о настоящем мече настоящего архангела? – Спрашивает Дин с сомнением. – Нам бы надеяться, что так и есть. Пойдём, я привёз книжек, поможешь принести. Вскоре та стопка книг, что уже была на столе и изучалась Сэмом становится не единственной. Бобби притащил несколько тяжеленных талмудов. Удивительно, но не все из них ужасно старые и разваливающиеся в пальцах: несколько выглядят довольно свежо, даже бумага глянцевая и картинки яркие. – Михаил, – Бобби раскрыл книгу как раз на странице с картинкой и они обступили его, разглядывая и слушая, как внимательные студенты. – самый могучий из этих сукиных детей. На картине архангел Михаил, окружённый ярким светом и кучей других ангелов, – изображённых крылатыми младенцами, – светловолосый, вооружённый щитом и мечом, в синем одеянии, – синий, это, безусловно, чтобы подчеркнуть его связь с Богом и небесную принадлежность, – и красным куском ткани на плече той же руки, в которой у него меч. Красный – это и сила, и кровь, и мученичество, и искупление. Сэм переворачивает страницу. Ещё одна картина с похожим сюжетом: светловолосый воин, прижав Дьявола ногой к земле занёс над ним меч и собирается им его пронзить. Облачён в синий и красный. Сразу видно: исполнитель божьей воли. – Могучий? Шутишь? – Глядя через плечо Сэма насмехается Дин. – Он похож на Кейт Бланшетт. – Во-первых, это всего-навсего представления художников. Никто не стоял с фотоаппаратом и не снимал, как Михаил надирает задницу Люциферу. Смотреть нужно на значение символов, а не оболочку. – Натан склонился над книгой с видом великого искусствоведа. – Умник нашёлся, ты посмотри. – Комментирует Дин; Сэм подавляет смешок. – Во-вторых, ты бы не хотел встретиться с Михаилом. Он Наверху что-то вроде правой руки Бога, “глава святого воинства ангелов и архангелов”, самый старый и самый сильный; это он запер Люцифера в клетку и, если логика не подводит, он же и должен быть сейчас главным над всеми ангелами. – Продолжает свою лекцию Натан. Бобби всем видом своим выражает сдержанную гордость, мол, “смотрите, хоть у одного из вас мозги в голове водятся”. – Всё верно. И если мы найдём тот самый меч, с помощью которого он задал трёпку Дьяволу… –...мы сможем попробовать сделать это снова. – С надеждой заканчивает за Бобби Сэм. – Ладно. С чего начнём? – Дин наконец усаживается за стол. – Поделим книжки, начнём читать. Попытаемся разобраться в тарабарщине Чака. – Говорит Бобби очевидное; Дин разочаровался в своих надеждах на чуть менее скучное времяпрепровождение. Натан берёт в руки прихваченную им из машины вместе с книгами карту, пока все выбирают себе чтение на день. Дин, конечно, берёт книжку с картинками, обманываясь тем, что из-за картинок ему меньше читать. – Ты что удумал? – Глядя на Натана с его картой местности и щурясь спрашивает новый обладатель книжки с картинками. Зависть к книжке которая состоит целиком из картинок? – Раз мы принялись трактовать всё буквально, надо посмотреть, нет ли рядом какого-нибудь замка на каком-нибудь холме и каких-нибудь 42-ух собак. – Отмахивается Натан, даже взгляда не поднимая. Дин глядит на Сэма с Бобби, вскинув брови в возмущении, пытаясь понять, в самом деле ли они собираются позволить ему заниматься этим вместо чего-то стоящего, но никто не собирается возражать. Осознавая своё меньшинство, он тоже молчит. Пусть и выглядит так, словно горит от гнева. Почти час проходит в тишине. Иногда листают страницы; Натан гуляет глазами по всей округе. Никаких взаправдашних замков и холмов. Параллельно он пытается выцеплять и названия. Все “замки”, “холмы”, “собаки” и каждый 42-ой номер на каждой улице. Это приводит его к результату, что, на самом деле, удивляет его самого. Он уже собирался бросать это дело и, стиснув зубы, снова биться головой о мудрёные текста. Он выпрямляется и смотрит на находку в совершенном неверии. В последнее время удача не баловала его улыбками, так что видеть её белоснежные зубы было тревожно. Такое резкое движение с его стороны привлекает внимание и все смотрят на него в ожидании. – Хранилище “Замок”, холм Ровера 42. – Читает он адрес вслух. “Ровер” – это имя поискового ассистента-собаки в виндоус экспи. – Что-то знакомое. – Говорит Дин внезапно. Они смотрят друг на друга и почти одновременно встают с мест. – Надо проверить нет ли с визитками— – У папы могла быть там камера хранения— Они говорят в один голос и у Натана это вызывает двоякое чувство. Единение и злоба; в последнее время Дин всё время вызывал у него злобу, он не мог ничего с этим поделать. Дин копается в одной из сумок, пытаясь найти кучу визиток Джона Винчестера. Они хранили их на всякий случай: с Джоном Винчестером никогда не знаешь, что ещё он додумался скрывать. Наконец, Дин находит пакет и ту карточку хранилища, что они оба вспомнили. Натан пытается заглядывать старшему в руки. – Да, от него. Хранилище “Замок”, холм Ровера 42. – Теперь Дин зачитывает адрес с визитки. Натан улыбается. Хорошо решить задачку. Даже слегка толкает Дина плечом, как если бы они снова были одной командой. Сэм наблюдает со сложным выражением на лице. – Вы думаете, у Джона всё это время был меч Михаила? – С некоторым скептицизмом спрашивает Бобби. – Не знаю, но что ещё тогда Чак мог иметь в виду? – Отвечает Дин. – И что, мы теперь разве просто возьмём, поедем туда, заберём меч архангела и отрежем Дьяволу и хвост, и голову? Не слишком ли просто? – Натан усаживается обратно на своё место. Между Бобби и Сэмом. – Похоже на ловушку. – По-твоему, у нас есть какой-то другой вариант? – Дин складывает руки на груди. – Просвяти тогда, будь добр. Надо же было ему рот открывать до того, как его туда потащили. – Сэм, ты в порядке? – Спрашивает Бобби, прерывая их перепалку. Сэм сидит с видом провинившейся или промокшей под ливнем собаки, так что вопрос не на пустом месте родился. Натан откидывается в стуле, чтобы не мешать диалогу и зрительному контакту, складывает руки на груди, зеркаля Дина, но внимание его приковано больше к тому, что происходит у него в зоне досягаемости. – Вообще-то нет. – Через несколько мгновений молчания отвечает Сэм. Руки лежат друг на друге, пальцы беспокойно гладят кисти; совершенно внезапно на него нахлынули чувства и Натану было хорошо знать, что Сэм так себя чувствует. Он с большой лёгкостью принимал это на личный счёт. – Бобби, это всё моя вина. – Продолжает Сэм. – Мне очень жаль. Лилит не ломала последнюю печать. Лилит была последней печатью. Что-то было очень не так. Что-то в реакции Бобби было ужасающе не так, но он никак не мог указать, что. Слишком…слишком яркое удивление. Что-то не так. Он не раз видел, как Бобби реагирует на что-то из ряда вон; что-то было не так. Озноб и сердце непроизвольно сбивается со своего прежнего ритма. Он опускает ногу на пол, изображая неловкость кладёт руки не колени и выглядит совершенно неестественно, как и выглядел бы тот, кто присутствует при разговоре, при котором не хотел бы. Его реакция несколько несвойственна, но это было первое, что пришло ему в голову. – Я убил её и освободил Люцифера. – Заканчивает Сэм, поднимает взгляд от стола и смотрит на Бобби с чувством вины, которое очень заметно грызёт его. Глаза у него слезятся; Дин стиснул челюсти и молчит. Что-то было очень не так; Бобби не был бы так шокирован, он точно рассматривал версию Натана, когда тот её озвучил. И он не был бы так зол; он ни за что не был бы зол на Сэма за то, что тот хотел сделать что-то хорошее и был обманут. Кажется, все, кроме Натана, были слепы. – Ты чт— Он не даёт договорить; он вообще не даёт ответить. Пусть он будет дураком, пусть он ошибётся, пусть все над ним посмеются. В груди тесно. – Exorcizamus te,...– Принимается декламировать он на пустом месте; Дин тут же удивлённо вскидывает брови и Сэм глядит на него в эквивалентной растерянности. –... omnis immundus spiritus…– То, что притворялось Бобби резко поворачивает на него голову; темнота поглощает всё глазное яблоко так быстро, что он моргнуть не успел. –...omnis— Сначала он чувствует, как падает; только потом сознания достигает боль от удара по лицу. С грохотом он валится вместе со стулом на пол и только чудом успевает рефлекторно опустить голову, чтобы не приложиться затылком о пол. Ощущение нереалистичное, иллюзорное; его обманывают глаза и уши, и тело, и всё, совершенно всё, каждый чувственный орган играет с ним злобные шутки. Желудок связался в животе узлом и он не сразу понимает, что шум в ушах заменяет шум реальности. Во рту снова кровь. С такой регулярностью его ждёт разрыв сосуда где-нибудь в мозге, а не в носу, примерно через неделю. Его, кажется, отключило от реальности на мгновение. Возвращали насильно: какой-то незнакомец схватил его за воротник и собирался поднять. Нож из кармана; щелчок. Нога; кровь. Дядька злобно шипит, глядя на него своими чёрными глазищами и перехватывает его за горло. В периферийном зрении драка; он не успевает улавливать разговор. Бьёт снова: теперь в руку, в локоть. Демон без конечностей будет чуть менее опасен, чем с ними. Ему всего-навсего нужно отковырять их от него ножом. Не невозможно же, верно? Хватка на горле ослабевает и он хватает воздух ртом. Его хватает кто-то ещё. Сколько их здесь вообще? Он пинается и сопротивляется, и, вцепившись в первого противника, бьёт его ножом в лицо, заставляя его брызгать кровью ещё активнее. В конце концов, он в самом деле дикое животное, которое будет метаться до изнеможения, пытаясь найти выход из охотничьей ловушки, грызть прутья и рыть землю, и кусать руки тех, кто хочет его шкуру в качестве трофея. – Какой бойкий, погляди на него! – Насмешливо восклицает девушка, обратив на него внимание. Сэм с Дином по разные стороны комнаты тоже удерживаемы. Натан явно пропустил часть разговора мимо ушей, дамочка вообще до этого вела светскую беседу с Дином. – Ты такой хорошенький со всей этой кровью на твоём маленьком милом личике. Она берёт его за подбородок, заставляя поднять к ней голову. Нож выбили у него из пальцев, руки крепко держали за спиной, заставляя покорно согнуться. Кажется, даже пытались поставить на колени, но тот чудом удерживал себя на ногах. Смотрит из-под бровей, смотрит с ненавистью. Брюнетка с большим лбом и самодовольной ухмылкой расползшейся по лицу. – Какая прелесть. – Она воркует, наклоняясь к нему навстречу. Впивается своими губами в его окровавленный рот; он пытается отвернуться, но женские пальцы удерживают его на месте. Отвратительно, в горле тошнотворное ощущение. Грязь. Он кусает её, пытается по крайней мере, и та вскрикивает, отстраняясь. Меньше чем через мгновение начиная восторженно хохотать. – Мне стоило раньше обратить внимание на эту прелестную вещицу! Я-то думала, младшенький безмозглая никчёмность под стать братьям, а здесь… – Она облизывает губы и вкус его крови ей, кажется, нравится. –...и личико смазливое, и головка не пустенькая! Столько палок нам в колёса вставил, что не пересчитать… Она наклоняется за его ножом, небрежно вытирает его о джинсы. Где другой? Взгляд мечется по комнате в поисках демонического ножа. То, что притворялось Бобби, держало искомый предмет в руке, занеся над Дином и ожидая команды от своей хозяйки, чтобы ударить. –...как я могу упустить возможность отыграться? – Она снова приближается, присаживается перед ним, глядя в глаза и довольно улыбаясь. Паршиво быть в ситуации, из которой он не может выйти, заговорив кому-нибудь зубы. – Знаешь, у меня всегда была тяга к коллекционированию. – Она внезапно понижает голос, запуская руку ему под футболку. Он противится и дёргается, пытается отпрянуть от прикосновения, от ощущения чужих пальцев на коже. Озноб и мурашки. Дядька всё ещё держит его за руки и чувствуя борьбу сжимает их только крепче, заставляя оставаться на месте. Беспомощность удушающая; сердце в груди колотится, а мысли мечутся в попытке найти решение. Отвратительно и унизительно. – Какой чувствительный. – Она хихикает, поднимая мешающую одежду и оголяя его левый бок. – Давай уберём эту мешающую нашей близости штучку, хм? – Демоница проводит пальцем по татуировке, приставляя к коже лезвие. – Мне не терпится узнать, что же там в этой твоей чудесной головке происходит. Наверняка что-нибудь поинтереснее, чем у Сэмми. Там-то ничего, кроме чувства вины и— Грохот у неё за спиной; она делает шаг назад и оборачивается. Натан пинает дядьку в колено, – по крайней мере, пытается пнуть его в колено, – и куда-то всё таки попадает, одновременно с этим валясь на колени и заставляя его терять равновесие. Отпустить его. Шумно. У него в ушах шумно. Вокруг шумно. Всё гремит и он плохо понимает, что именно происходит, кроме общего “драка”. Переворачивается на бок, пинает противника в лодыжку, пытаясь повалить. Работает. Что дальше? Под рукой ничего, обороняться нечем. Незнакомца с вытекающим наружу глазом Дин бьёт ножом в сердце; под кожей у него что-то сверкает и гаснет навсегда. Мгновение он сомневается. – Дин! – Натан окликивает, глядя на брата и, на самом деле, не очень-то надеясь, что тот придёт ему на помощь. Он слишком привык, что Дин смотрит на него как на чудовище, чтобы в самом деле верить, что между ним и Сэмом он выберет его. Он никогда не выбирал его. Дин бросает ему нож, сам спешит оттаскивать от Сэма демона, который пытается выбить из него остатки мозга. Натан вооружён и хочет жить, а следовательно, опасен и непредсказуем, как бешеный зверь. Его хватают за лодыжку и тащат; он атакует в ответ, вонзая лезвие в предплечье противника. Вопли его не трогают. Рывок вперёд; удар в шею. Оно сгорает внутри тела, но он бьёт ещё несколько раз для надёжности. Он резко поднимается на ноги и бросается в сторону девушки, намереваясь ударить её в живот. Та открывает рот и чёрным дымом демон покидает тело; то бессознательно падает на пол, кажется, мёртвое. Натан перешагивает через него и вонзает нож в того, кого изо всех сил старался удержать Дин, оттащив от Сэма. Дёргает нож вверх, вскрывая брюхо, внутренности вываливаются наружу и что-то перестаёт тлеть. Тело бросают на пол. Дин исчезает из поля зрения; вместо него Сэм, трогает его лицо (Натан дёргается и отшатывается от прикосновений сначала) и хватает за плечи, осматривая на предмет ранений, хотя самому ему хорошо физиономию раскрасили. Натана трясёт и он весь в крови. Он глядит на Бобби. Он не смотрел до этого, он боялся, потому что что-то случилось, о чём он догадывался, но не думал, потому что это было неуместно. Он боялся и сейчас, он был в ужасе. Кровь. Не его кровь, кровь Бобби. В голове пусто. Стягивает с себя рубашку и сворачивает, прижимает к ране. Он плохо помнит, как они добрались до больницы. Помнит только, что несёт чепуху, заставляя Бобби разговаривать и оставаться в сознании, и бесполезно пытается остановить кровотечение. Он чувствует, как у него дрожат руки, но заставляет их оставаться на месте. Он не хочет снова остаться сиротой. Нет-нет-нет. Он, кажется, даже говорит что-то такое. Ему тяжело следить за тем, что он говорит, потому что он слишком много думает и слишком много чувствует, и слишком пытается не развалиться под давлением происходящего прямо сейчас. Всё это белое и стерильное, освещённое холодным светом ощущается металлической стружкой в черепе, терзающей мозг. – Подождите здесь. – Медсестра их останавливает, как только Бобби увозят на каталке вглубь коридора. – Мы не можем просто его бросить. – Возражает Сэм. – Стойте на месте. У нас есть вопросы. – Женщина говорит строго, после чего уходит. Сэм проводит рукой по волосам и вздыхает в тревоге. – Нам нужно идти. – Внезапно говорит Дин. Всё ощущается так, будто он рыба, наблюдающая за всем из аквариума. Свет слишком яркий, звуки слишком громкие и в то же время голоса приглушённые, словно говорят за стеной. Тошнота, дрожь и он чувствует себя невозможно замёрзшим, и слёзы вот-вот потекут; он на пределе своих психических возможностей. – Нет, ни за что, Дин! – Сэм снова возражает. Натан стоит и смотрит, неспособный ни к чему. Он неуместен в этой белой стерильности. Отвратительно грязный. Желудок в животе скручивает болезненным узлом. – Демоны слышали, где меч. Нам нужно добраться туда раньше них, если уже не поздно. – Дин внезапно кладёт руки Натану на плечи и тот вздрагивает, отшагивая, пытаясь защититься. – Ты останешься здесь. Ты справишься? Натан смотрит на него растерянно, едва ли понимая, что Дин у него спрашивает и чего он от него хочет. Сердце стучит в ушах и слова совершенно не имеют смысла. – Дин, мы не можем их оставить. – Сэм не прекращает возражать. – Сэм! – Они переглядываются. – Пойдём. – Мы вернёмся. – Уверяет Сэм Натана, подчинившись. – Дождись нас, ладно? Он не успевает ни осознать смысл слов, ни ответить, как его бросают. Вокруг движение, люди в халатах, а он стоит и мёрзнет, и пытается отдышаться, и ещё тёплая кровь на его руках. Медсестра возвращается и задаёт ему бесчисленные вопросы: личные данные, кем он приходится пострадавшему, медицинская страховка, что случилось, нужна ли помощь ему самому; показывает, где уборная, чтобы он мог вымыть лицо и руки. Он всё ещё весь в крови. Белый кафель. Белый свет. Вода тёплая. Вода холодная. Вода красная. Вода красная. Тошно. Всё прокручивается в голове с самого начала. Осознание, боль, кровь, беспомощность, беспомощность, прикосновения, прикосновения, беспомощность, кровь, кровь, кровь, кровь, кровь, кровь, кровь, кровь, кровь, кровь, тошно— Он запирается в кабинке и рвёт. Пережёванная, полупереваренная пища, проглоченная им кровь. Настоящий момент удушает, отвращает, но его он хотя бы контролирует. Пустоту своего желудка и сдавленность в глотке он вызвал сам. Сопли и слёзы, весь его организм реагирует и сбрасывает скопившееся напряжение в этом отчаянном, абсурдном акте самоочищения. Время сжимается в мгновение или, быть может, наоборот, растягивается в вечность. Они друг от друга неотличимы. Отдышаться бы. Такая желанная пустота в голове. И так тихо. И стенка холодная. И пол под коленями. Нужно вставать. Вода холодная. Бледно-красная: он пытается вымыть из-под ногтей забившуюся туда и засохшую кровь. В голове пусто и существует только звук текущей на его руки жидкости. Её звук и ощущение. Собственное тело. Язык липнул к нёбу, хотя он не чувствовал ни жажды, ни голода. Во рту мерзкий привкус. Всего одновременно: и крови, и пищи, и желудочного сока. Футболка липла к телу. Пропитанная кровью. Его кровью, кровью тех, кого он убил, кровью Бобби. Последней было больше всего и он пытался это игнорировать. У него не было другой одежды. Сейчас у него, в общем-то, ничего не было, кроме этих жалких попыток держать себя целым куском. Он дышит. Запах больницы заставляет сердце колотиться и приходится дышать глубже и медленнее сознательно. Липкое чувство на коже. От футболки. От чужой руки. Фантомное чувство. Закрывает кран. Шум продолжается в ушах. Ему приходится сесть на корточки и прислониться к холодной раковине лбом. Время не существует и он сидит так целую вечность. Вечность заканчивается, когда начинают неметь ноги. Слоняться по больнице было до дрожи страшно, но что ещё ему оставалось? Медсестра. Он делает себя визуально меньше: сутулится и обнимает сам себя руками, пока говорит с ней; нервно кусает губу, царапая и без того поврежденную кожу зубами. Ребёнок с расстроенными нервами. Стакан воды. В палате стены серо-голубые и раздражают его меньше коридоров. Куча ужасающих пикающих штуковин, капельница, он уселся, уткнувшись в самый край матраца лицом, лишь бы не смотреть на всё происходящее. На мгновение ему даже хочется поверить, что сейчас он проснётся от этого фантасмагорического видения. Само осознание того, что Бобби живой и у него есть возможность держать его тёплую руку в своих руках уже приносило облегчение. В самом деле, не время ему умирать. Ему ещё нужно поглядеть, как Натан закончит школу, – с горем пополам, как-нибудь он обязательно сдаст экзамены и выпустится, и на выпускном побывает, и Бобби ещё ему галстук будет поправлять и говорить, как он вымахал, – и как поступит куда-нибудь учиться актёрскому мастерству, или ещё что-нибудь. Что угодно. Он слишком ему нужен, чтобы взять и умереть. Усталость берёт своё. Тело не способно держаться в напряжении так долго, тем более после того, как он исторгнул из себя единственный источник энергии за последние несколько дней. Он всего-навсего человек. Никаких снов. Не то чтобы он их ждёт. –...вай, малой, просыпайся. – Дай поспать мальчишке, он и так натерпелся. – Он-то— - Дин начинает, но по какой-то причине замолкает. Либо сам понял, что лает без причины, либо кто-то заставил его замолчать. Повисает тишина. Натан поднимает голову и щурится от света. – Беру свои слова назад, он выглядит ужасно. – Переобувается Дин. – На себя бы посмотрел. – Моргая и пытаясь привыкнуть к свету произносит Натан. Неожиданно хрипло. Дин хмурится, но остроумный ответ не соображает. – Скажите, что я проспал какие-нибудь хорошие новости. Вроде того, что вы нашли способ прищемить Дьяволу хвост или уже это сделали. – Он обнаруживает, что у него на плечах куртка Сэма. Придерживает её и греется, затем и вовсе суёт руки в рукава, отдавать её уже не собираясь, пусть она и висит на нём, как на вешалке. – Пророчество Чака оказалось обманом ангелов. – Начинает рассказывать Сэм. – Мы приехали на склад, Захария сказал, что Дин – меч Михаила, как— – Как сосуд? Надо было догадаться. – Перебивает Натан. Пока он спал, губы слиплись и теперь кожа снова повредилась. Во рту было сухо и язык лип к нёбу. – А потом появился Кас и спас наши задницы. – Заканчивает Дин. – Кастиэль жив? – Переспрашивает юноша. – Да. – Коротко отвечает Сэм. – И вы ещё не притащили его сюда, чтобы оно приложило свои волшебные ладошки к Бобби, просияло небесным светом и исцелило его? – Уточняет он пытаясь сдержать осуждение. Безрезультатно, в общем-то. – Не то чтобы у нас была возможность. – Виновато оправдывается Сэм снова, прежде, чем Дин начнёт защищаться. Молчание. – Так…что мы будем делать теперь? – Снова подаёт голос Сэм, когда все новые знания более-менее были донесены до всех и Натан выглядел так, будто бы присутствует в настоящем целиком, а не частично. – Я бы чего-нибудь поел. – Ты понял, что я имел в виду. – Сэм закатывает глаза, но видно, что он скорее рад тому, что у младшего есть силы, чтобы шутить. – Постараемся спасти как можно больше и продержаться так долго, как сможем, я думаю. – Предлагает Бобби единственный адекватный, в меру соответствующий их возможностям в данный момент, план-минимум. – Это плохо. Кто бы ни победил, ангелы или демоны, нам крышка. – А что, если мы победим? – Слышать это из уст Дина неожиданно. Это Натан был тем, кто готов при необходимости пытаться поставить рай на колени и закапать ад ещё глубже, чем он есть ныне. Не Дин. Тот обычно играл в “о, ну, раз скоро помирать, то попробую перед смертью жизнью вдоволь надышаться, а не пытаться с этим что-то сделать”. – Я серьёзно. Натан смотрит на него скептично. Не потому, что предложение глупое, нет, с предложением он согласен, как с Дином не был согласен никогда, вероятно; а потому, что слышать его от Дина необычно. – Плевать на ангелов, демонов и их поганый апокалипсис. – Дин начинает жестикулировать и прохаживаться по комнате, скорее пытаясь театрализовать происходящее, чем что-то ещё. – Если хотят вести войну, пусть найдут себе другую планету. Эта – наша, – он указывает сам на себя на мгновение, – и мы её не отдадим. Мы сразимся со всеми, убьём Люцифера; если придётся, мы и Михаила прикончим. И всё сделаем сами. – И это я самоуверенный? – Позабавленно бормочет Натан. – Как ты собрался это сделать, гений? – Справедливо задаётся вопросом Бобби. – Понятия не имею! Но у меня есть школьный аттестат и кураж. Что-нибудь придумаю. – Это первые умные мысли которые прозвучали из твоего рта. – Замечает юноша. – Я поддерживаю это помешательство. – Ты ничего не поддерживаешь, пока не проспишься и не переоденешься. – Бобби презабавно в мгновение ока становится обеспокоенным родителем, хоть и пытается звучать не слишком переживающим. – Будешь командовать, когда на ноги встанешь, а пока я остаюсь тут. – Дин с Сэмом переглядываются, даже несколько испуганные: они раньше не видели, чтобы Натан препирался с Бобби. – Я не ногами думаю, юноша, и ты здесь не остаёшься. Толку от твоего здесь сидения никакого, только глаза мозолить будешь. Натан открывает рот, чтобы что-нибудь ответить, но у него в самом деле нет никаких аргументов против. У него с собой нет даже ножа, он измотан и, в общем-то, в самом деле, совершенно бесполезен в качестве охранника, каким он себя пытается выставить. Он складывает руки на груди и откидывается в стуле, смотрит в сторону, на лице сдержанное разочарование и он пытается что-нибудь сообразить. Ему совершенно не хотелось бросать Бобби в больнице (хотя и находиться в больнице ему не нравилось и не хотелось). – Ладно, ты прав. – Нехотя признаёт Натан. – Я настаиваю на бессмыслице. Бобби смягчается в лице. Он никогда не продолжал эскалацию после того, как Натан признавал ошибку. – Присматривайте за ним. – Строго добавляет Бобби, глядя на Дина с Сэмом. – Обязательно, Бобби. – Уверяет Дин. – Ты поправляйся. – Скорее мне придётся за ними присматривать. – Ворчит Натан, вставая со стула несколько неуверенно. В самом деле, у него было чувство, что сейчас его организм выкинет ещё какую-нибудь подлость: у него закружится голова или ноги подкосятся. Сэм пытается делать вид, что остановился рядом не для того, чтобы в случае чего его поддержать. Но, к удивлению, ничего непредвиденного не происходит. Натан держится на ногах вполне уверенно. Мгновение он собирается обнять Бобби прежде чем уходить, но потом осознаёт, что, во-первых, он всё ещё в футболке, пропитанной кровью (даже если она засохла), а во-вторых, он боялся, что от какого-то его недостаточно осторожного движения произойдёт катастрофа. Это больница. Он ожидал всего чего угодно в любой момент. – И, Сэм. – Бобби окликает как раз перед тем, как они уйдут. Сэм останавливается и оборачивается, и смотрит в ожидании с виноватым видом. – Я был в сознании и я слышал всё, что ты сказал. О Лилит, о печатях, об апокалипсисе. И я хочу, чтобы ты знал, что я не зол на тебя. Ты облажался, очень сильно облажался, но ты берёшь ответственность, и это главное. Сэм глубоко и дрожаще вздыхает, как будто ожидал чего-то другого. Натан понимает, почему. – Спасибо, Бобби. – И мы как-нибудь с этим вместе разберёмся. – Подбадривает Натан, слегка толкнув брата плечом. – Не думай, что семья тебя бросит только потому, что ты учудил катастрофу вселенского масштаба. Понадобится что-то побольше, чем апокалипсис, чтобы мы от тебя отвязались. – Он улыбается с зубами, слишком резко его настроение изменилось, но он был настолько искренен, насколько мог. В глазах Бобби одобрение. Когда они выходят наружу уже совсем темно. Натану холодно, но он облегчённо вздыхает, стоит больнице остаться у него за спиной. По телу пробегает дрожь. – Я тут подумал, может нам стоит поискать кольт. – Рассуждает вслух Сэм, испытывая некоторый духовный подъём. – Можем попробовать пристрелить Люцифера. – Зачем? – Глупо спрашивает Дин. – Ты ведь сам только что сказал— – Я чушь всякую наговорил, чтобы Бобби успокоить. – Они останавливаются возле машины. – Я имею в виду… Я буду бороться. Я буду бороться до последнего, но давай будем честны, нам лавину руками не остановить и ты это знаешь. – Он смотрит на Сэма. – Тебе ли не знать. Натан так устал от этого выяснения отношений, которое Дин постоянно затевает и которое неизменно начинается с какого-то словесного укола. Язык бы ему отрезать. – Дин. Ты что-то хочешь мне сказать? – Сэм, по всей видимости, не меньше устал от этого. Сейчас он снова скажет что-то донельзя глупое. Или агрессивное. Скорее всего даже вместе. Дин молчит, пытаясь решить, а в самом ли деле он хочет в очередной раз выставить себя дураком. – Я пытался, Сэмми. Я правда пытался. Но я не могу продолжать притворяться, что всё в порядке. Потому что это не так. – Натану уже, в самом деле, глубоко всё равно, что там Дин пытается спрятать в своём языке тела или показать, и куда он смотрит, и насколько напряжённы его попытки держать выражение лица спокойным. – И никогда уже не будет так. Ты предпочёл демона своему родному брату и— Натан что есть сил бьёт ему по морде. Не церемонясь, кулаком; затем собирается согнувшегося Дина пнуть в ногу, но Сэм спохватывается и оттаскивает его от старшего, перепуганный. – Какого чёрта ты творишь?! – Восклицает Дин, теперь злющий, хотя будто бы есть у него какая-то другая эмоция. – Пытаюсь заставить твой мозг хоть немного поработать! – Огрызается Натан, порываясь ещё разок вмазать братцу, но Сэм достаточно крепко держит его за плечи. – “Предпочёл демона родному брату”...– он передразнивает его, –...ой, Дин, как жаль твои задетые братские чувства, не могу даже представить, каково это! – Кажется, это первый раз, когда он в самом деле срывается и не может остановиться. Он пинает Сэма по ногам, пытается вырваться, ему почти жизненно необходимо расквасить физиономию Дина Винчестера. – Не я же тут уже больше года из кожи вон лезу, чтобы вы ко мне относились как к брату, а не бешеному животному, которое вот-вот вас за ногу цапнет! Не я помалкиваю, когда вы мне не доверяете и не я ваши дурные головы спасаю от расставания с шеей! Ах да, и это не я два дня талдычил то, что в итоге оказалось правдой! – Он наконец вырывается из Сэмовой хватки, делает шаг в сторону и злобно смотрит то на одного, то на другого, напряжённый. – Это я могу здесь лить крокодиловы слёзы и устраивать истерики, но никак не ты, Дин Винчестер. – Он почти шипит от ярости. Сэм очень неловко стоит с виноватым видом. В Дине борются вина и злоба, последняя заметно преобладает. Натан молча открывает дверь машины и садится на заднее сидение.