Натаниэль

Это единственный его шанс. Натан второй день едва ли не ночует у Бобби в палате, будто бы если куда-то отлучится, тот безвозвратно исчезнет. Он может понять. Он вспоминал Дина в коме и как он очнулся. Для Натана, наверное, это сходное ощущение. Страх потери. Натан наверняка умел его испытывать. Его все, должно быть, испытывать умеют. Он и сам его сейчас испытывал. Нерешительно мнётся на месте, разжёвывая мысли, растягивая одну и ту же тему, хотя времени в обрез. Это единственный его шанс на выбор, ему нужно его делать. Если ошибётся? Ляпнет что-то не то, не так. Да и уместно ли ему докучать Бобби? Натан и так ему наверняка уже плешь проел, непонятно, как он его ещё не выгнал, что-нибудь швырнув вдогонку, как он поступал почти с каждым врачом, который ему приносил плохие новости. Как-то Натану удавалось это. Не только с Бобби, с кем угодно. Любая комната становилась ему комфортной, как только он в неё заходил. Каждый человек, как только он его видел, становился ему безымянный приятелем. И он становится им безымянным приятелем. Встраивается звеном в любую социальную кольчугу. Удивительно. Он когда-нибудь чувствует себя одиноким? Он гладит пальцами костяшки другой руки, пытаясь успокоить этот бесконечный бессмысленный вихрь в голове. Ему нужно сделать выбор, принять решение, совершить действие. Может, ещё раз ошибиться и быть прогнанным прочь. Лучше бы так, ей богу, лучше бы так, это бы он понял, это бы он принял, это он заслужил. Почему прощение, когда он собственноручно подписал миру смертный приговор? На нём был грех, теперь уже даже не просто в его крови, теперь он был в самих его действиях, теперь он был чудовищем как ни глянь. Как ни пытайся глядеть. Кажется, только Дин был достаточно честен, чтобы это признавать и относиться к нему так, как он того заслуживал. С недоверием. С презрением. Это Натаново принятие ощущалось неправильно. Оно в голове не укладывалось. Почему он прощал его, почему он не был им отвращён? От него ожидалось первым. Он был прав, а они – нет. Он должен их презирать, он должен их ненавидеть, он должен желать никогда не звать их братьями. Он ожидал этого, а не того, как себя вёл Натан и от этого было только хуже. До самой глубины души это было неправильно, всё в нём от стыда, от вины сжималось и умоляло исчезнуть. А он как ни в чём ни бывало достаёт из упаковки карты и зовёт играть в уно, будто бы никакого конца света. Что было в этой душе? Чем дольше он об этом думал, тем хуже он себя чувствовал. Думал он об этом уже несколько дней, мысли начинали гнить в его голове. Что он вообще о Натане знал? Он умный. Он любознательный. Он лицемер. Он лжец. Он вор. Он убийца. Это мало говорит о Натане, зато много говорит о нём самом. Ничего он о нём не знал. Он слишком привык воспринимать его угрозой. Не безосновательно. Воспоминание о том, как мальчишка занёс над ним нож и собирается ударить стояло у него перед глазами часто. Натан сам не помнил этого. Сэм только сейчас начинал понимать, как это, наверное, сбивает с толку. Они сторонятся его, боятся, будто бы он бешеное непредсказуемое животное. Вот-вот бросится на них с зубами и пеной изо рта. Он же никогда не давал повода так думать. Выносил всё это напряжение и пренебрежение молча. Он не знал, почему так, но давал им время к нему привыкнуть. Пытался быть опорой и ему, и Дину— Если он подумает об этом ещё немного, совесть обгладает его до костей. Осознание как удар по голове камнем. Ком горло сдавливает. Ему самому от себя противно. Как можно было быть таким невозможно слепым? И ведь Бобби наставлял, предупреждал, указывал им, как они несправедливы. Не один раз. Они каждый раз выбирали продолжать в том же духе. Оба. И он, и Дин. Дураки. Он особенно дурак. Что Натан чувствовал за всем этим напускным безразличием, наблюдая, как он принял Адама (пусть и фальшивого) так, будто всю жизнь только и хотел, что побыть старшим братом? Что было в этой душе? И ведь он ещё находил терпение, чтобы поддерживать Дина. Как были они слепы. Он едва мог смотреть на него спокойно теперь. Его тут же жрала вина, жрала совесть, всё это впивалось в душу его и терзало, терзало, терзало неустанно. Ему нужно было что-то сделать. Хоть что-то. Для этого нужно пересилить себя и принять решение. Осуществить действие. У него сухо во рту. Откладывать нет больше времени. Эта минута вообще его большая удача. Дин уехал. Натан отошёл (а он никогда не уходил дольше, чем на 10 минут). Время можно было считать на пальцах. Да разве Бобби вообще захочет с ним говорить? Ей богу, ему бы хоть минуту выдохнуть спокойно. Натан наверняка его уже извёл своим постоянным присутствием. Но если не сейчас, то когда? Вряд ли другой шанс ему выпадет. А разговор в присутствии кого-то ещё невозможен. Это будет…смешно. Дин? Он тем более его на смех подымет. Даже не потому, что искренне готов над этим смеяться, а потому, что они с Натаном теперь друг друга загрызть готовы. Его желание с Натаном сблизиться поставит и его с ним в конфликт. Ситуацию надо было разрешить, а не заострять. Натан? Странно спрашивать о Натане, когда он в этой же комнате. Вдох. Он входит в палату. – У тебя есть минутка? – Какую глупость он сморозил. Как будто бы у Бобби есть какие-то неотложные дела или он может куда-то уйти. Нашёл с чего начать. Дурак. Так и замирает в дверном проёме, пытаясь не выглядеть так явно некомфортно. – У меня целая куча времени, если это не заметно. Я не то чтобы могу убежать от разговора. – Оборачивается к нему Бобби, ожидаемо отвечая сарказмом. Видеть его в инвалидном кресле непривычно, неприятно. По ним всем это видно. Даже по Натану. Или особенно по Натану. Иногда он, кажется, пытается делать вид, будто бы его это не коробит, а иногда, наоборот, не скрывая пялится с застывшим в глазах ужасом. Или, во что Сэм тоже охотно готов поверить, он изображает и то, и другое. Кто знает, что у Натана на душе. – Мне нужно с тобой поговорить. – Снова глупо произносит он. А что ещё ему могло бы понадобиться от Бобби, собственно? Просто посидеть на него посмотреть? Что он несёт? Он совсем не о том думает. Совсем не то говорит. Как нелепо он себя ощущает. Как неуклюже чувствуется во рту язык. Он почти хочет хлопнуть себя ладонью по лбу. Вопреки ожиданию, Бобби не отвечает что-нибудь саркастичное. Наоборот, он смотрит с вниманием и ожиданием несколько секунд. Сэм теряется и молчит. – Знаешь, если тебе нужно поговорить, тебе стоит начать разговаривать, сынок, иначе ничего не получится. – Шутя произносит Бобби, Сэм невольно улыбается. Как ему это каждый раз удаётся? Так естественно, так легко. И как он, с таким отношением, спокойно выносит всю эту Натанову наигранность, театрализацию, гиперболизацию? Почему не запрашивает в ответ на свою искренность такую же искренность? Как вообще так вышло, что Бобби воспитал человека без лица? Бесконечно примеряющего маски на пустоту. Нет. Нет, не так. Лицо у Натана всё же было. В этом он недавно убедился. Такую ярость, с которой он ударил Дина, не сыграть. Такой ужас, с которым он переживал нападение, не сыграть. Он мог злиться и он мог бояться, в этом сомнений не было. Он, кажется, мог радоваться. Радость Натана всегда оставляла место для сомнения в её искренности. Он мог изображать улыбку глазами с той лёгкостью, которую редко встретишь. Когда Сэм это понял, он каждый раз, когда видел на лице Натана эмоции сомневался. Это игра или он это чувствует? Глаза никогда не были у него “зеркалом души”. Ни зеркалом, ни окнами. Магически-зелёные, за такие в средневековье сжигали. Тёплый свет вбирали в себя, от него цвет казался насыщеннее, глубже. Холодный свет их отускнял, заставлял сереть. Он почти был уверен, что радужка в самом деле меняла свой цвет сама, а не под влиянием освещения. От этого сам себя чувствовал средневековым человеком, ищущим признаки нечисти на каждом шагу. Кошки, драконы, змеи, ведьмы, лисицы, вампиры. Почему-то было так важно убедить себя в том, что Натан это что-то большее, чем человек. Что-то иное, чем человек. Это то мироощущение, которое вбил им в голову их папа? Что зло непременно не должно быть человеком. А Натан был злом. Только зло с такой лёгкостью готово выпустить в человека пулю. Только зло с такой лёгкостью об этом забудет. Был ли Натан злом или это напускное? У него почти всё было напускное. Было ли напускным это равнодушие? Сэм мог отбросить и попытку в него выстрелить, и попытку ударить его ножом на детскую неосведомлённость. Неспособность осознать смерть. Разве понимают маленькие дети смерть? – Я… – Он пытается собрать мысли в кучу. Нужно подумать о том, зачем он здесь. Подобрать слова. Ему нужно перестать думать не о том. – Я думаю, мы с Дином… – Он снова осекается. – Я был к Натану несправедлив всё это время. – Наконец, выговаривает он. Это тяжёлое признание. Стыдное. Он ждёт от Бобби какого-то осуждения, хотя бы “я же предупреждал” или чего-то в этом роде. Но ничего. Тот молча внимательно смотрит на него, ожидая, когда тот скажет больше. Он дрожаще вдыхает, усаживаясь на стул у кровати. Натан притащил сюда стулья для них. Это очень странное осознание, которое раньше не происходило. Сам Натан всегда забирался с ногами на больничную койку. Бобби в ней никогда не оставался больше, чем для сна, ровно с тех пор, как ему стало можно использовать инвалидное кресло. Натан же бледнел, у него дрожали руки, но он усаживался на койку, а не на стул. Стулья были для них с Дином. Он их принёс, чтобы они не стояли. И не сидели на полу. – Я думаю, я был предвзят и… – Сэм снова замолкает, пытаясь подобрать слова. “Предвзят” кажется даже недостаточным словом. –...и несправедлив…. – Повторяется. Он чувствует себя глупо. Он глуп, чего уж. –...и неправ. И я должен— – Нет, не то. – Я хочу это исправить. Он заслуживает лучшего, чем я о нём думаю. Он…он был преданным, он обещал мне, что сделает всё, чтобы остановить меня, если я… – Обрывается. Не в силах выговорить, не в силах сформулировать. Да и надо ли? И так понятно. –...и он сдержал своё слово, он ведь пытался. – Во рту сухо. Он перебирает пальцы. – Я…я хочу исправиться…и…я хочу понять, в чём я ошибаюсь о нём. Ты знаешь его. Пожалуйста, помоги мне понять, кто он на самом деле.