Натаниэль

– Так значит, Зак закинул тебя сюда, чтобы ты полюбовался, как всё хреново? – Разговаривать с собственным клоном жутко. – Типа того. – Дин ещё раз оглядывает комнату. Пытается найти способ бежать. От себя не убежишь. – Так, вирус Кроатона, да? – Он снова поднимает голову. Смотрит. На него. Делает вид, что бесстрашный. – Это их эндшпиль? – Эффективный. – Он продолжает проверять, всё ли оружие в рабочем состоянии. – Неизлечимый. – Складывает всё в сумку. У него нет времени разбираться с самим собой сейчас. – И чертовски страшный. Превращает людей в монстров. Пару лет назад началась эпидемия в крупных городах. А затем мир покатился в ад. – А что насчёт Сэма? – Спрашивает Дин. Больше похоже на удар кувалдой по голове, чем на вопрос. – И Натана? – Добивает. Непроизвольно замирает. Что врать? Пауза слишком затягивается. Он встречается с собой взглядом. Хуже, чем смотреть в зеркало. Он бы глаза себе выколол, лишь бы он на него не смотрел. Что врать? – Была какая-то история в Детройте. – Он сказал “да”. Иначе. Сказать это сейчас и он станет бесконтрольным. Он себя знает. – И, как я понял, Сэм живым не выбрался. – Оглушает. Недалеко от истины. Он сам в это верит, сможет убедить себя же ещё раз. Оглушает. Его самого. Другого его. Обоих. То же, что резать себя ножом. Царапать рёбра. Умолять Небо взглянуть. Ему нужен шанс. Это шанс? Это проклятие. Если он здесь, значит, что бы он ни сказал, прошлое не изменится. Распинаться будет хотя бы облегчением. Отчаяние. К этому привела борьба с судьбой. – Ты не был с ним? – Давит на больное его версия из прошлого. Недоумённо. Почему ты недоумеваешь? Разве ты не бросил его? Это твоя вина. – Нет. – Это моя вина. – Нет, мы с Сэмом не общались эти пять лет. – Пытаться звучать спокойно. Врать себе. Немного сложнее, смотря себе в глаза. Он был таким? Наивным. Самоуверенным. Не его достали из ада, ад поднялся за ним на землю. Его клон бестолково бегает глазами по комнате. В растерянности. В смятении. В осознании. Сгубил брата. Сгубил мир. Ничего доверить нельзя. – И мы не пытались его найти? – Снова тот же тон. Разочарован. В себе. В нём. Он тоже разочарован. В них обоих. В этом было что-то садистское. Мазохистское. Продолжать ковыряться в собственной гниющей ране. Таким он был? Такой он есть. – У меня и кроме него есть о чём заботиться. – Отрезает эту ветку расспроса. Забудь. Забудь о своём втором вопросе. Не возвращайся. Не открывай рот. – А Натан? – Мразь. Какое мне дело? – С ним что? – То, что и ожидалось. – Злоба возникает неконтролируемой вспышкой. Хватает его. – Гадёныш наверняка нашёл себе какое-то место под солнцем. – Мы и с ним не общались? – Отражение смотрит на него пристально. Прекрати. – Что с ним? – Нет. Говорят, у него секта или что-то. – Полуправда. – Не видел его с твоих пор. – Ложь. – Ты сам его знаешь. Сукин сын живучий как таракан. Наконец, он молчит. Они молчат. Ему нужно идти прежде, чем он начнёт спрашивать больше. Он начнёт спрашивать больше. Застёгивает сумку и закидывает на плечо. – Куда ты? – Ещё бы он не спросил. – У меня есть дело. – Ты что, бросишь меня здесь? – Да. У меня здесь полный лагерь напуганных людей, над головами которых повис апокалипсис. Нет времени на ещё одну версию “Ловушки для родителей”. – Нужно же было ему так не вовремя появиться. – Поэтому ты остаёшься под замком. Он намерен уходить. – Ладно, хорошо, пусть, но не надо меня приковывать. – Тот поднимает голову на наручники. Дина это не останавливает. – Да ладно! Ты что, себе не доверяешь?! – Нет. – Честнее было некуда. – Ни на грамм. Ночь почти кончилась. Заходящая луна яркая. То, за чем он идёт, в карантинной зоне. Здесь должно кишеть заражёнными кроатоном. Почему тишина кладбищенская? Это сделка с демоном. Кроты вокруг них как мухи кружат. Сходят с ума. Почему тишина кладбищенская? С ним ещё три человека. Он ведёт их на почти верную смерть. Нет и шанса, что им позволят уйти. Солнце начинает всходить. Все цвета превращаются в оттенки серого в этот особенный час. Пограничный час. Уже не ночь. Ещё не утро. Тишина кладбищенская. Белый шум рвёт тишину громче вопля. Лишённая электричества сломанная техника шумит разной громкостью. Скомканно. Сердце неистово колотится в грудной клетке. Развернуться и бежать невозможно. Двигаться в эпицентр этого. Люди покрытые грязью и кровью замерли. Бездумные глаза остекленели и глядят в пространство. Не двигаясь. Едва дыша. Воздух предгрозовой. “Ноев ковчег”, как его прозвали, курсирует мимо этих мест ровно раз в год. Никогда не входит в порт. Никогда не приближается к берегу. Никогда не останавливается. Никогда в нём не горит свет. Никогда на палубе не видно людей. Корабль-призрак. Если это в самом деле отвечает за то, чтобы он продолжал ходить и дарить ложную надежду, оно жестоко. Что оно делает с людьми на самом деле? Оно здесь. Обесточенный фонарь горит прожектором. Юноша вальсирует с пустотой. Оно во всё том же облачении, что он видел его раньше. Похоже на сутану. Рукава слишком широкие. Ложный священнослужитель. Какое ему доставляло удовольствие превращаться в проповедника и представляться посланником Божьим, спасителем, святым? Зная его эго раньше. Тяжёлый крест блестит на груди. Волосы стали ещё длиннее за год. Чёрные кудри выбивались из-под этого гигантского бутафорского птичьего черепа и красного покрывала. Оно особенно ярко заметно на свету. Всё так же ни на день не старше восемнадцати. С кем он связался и кому ради всего этого продал душу? Оно прерывает свой танец с воздухом и глядит прямо на него. Зелёная радужка отблёскивает жёлтым. – Это не тот, кого ты ожидал увидеть, верно, Дин Винчестер? – Голос неуместно весел и находится от него в метре, вместо тех двадцати, что их разделяли. – Ну же, поприветствуй братика! Разве ты не скучал? – Лисья улыбка расплывается на его морде. Бежать поздно. Бежать невозможно. Шаг вперёд. – Где Кроули? – Спрашивает сухо. Резко. Агрессивно. Пусть атакует его. Вызов. – Мистер Кроули на наше мероприятие не явится, мне очень жаль. – Мурлычет оно, медленно делая шаг к нему; юбка колышется на воздухе. – Тебе непременно хотелось его увидеть? – Он был бы лучшим собеседником, чем ты. – Попытка отрезать. Перейти к делу. Оно так далеко и так пристально глядит ему в душу. Он чувствует себя до рёбер уязвимым. – Я могу украсть его манеру речи, если тебе так по душе. – В середине предложения его голос двоится. Его и незнакомый. Дин оглядывается. Никакого другого источника. Мурашки. – Но я сомневаюсь, что тебя это успокоит. Ты ведь даже не знаешь, существует ли мистер Кроули. – Он становится ближе. Он не делал шаг. Он остаётся там же, где стоял. Но он точно приблизился. Он сам сделал шаг? Он не помнит, чтобы делал шаг. – Прекрати это! – Он одёргивается и делает шаг назад. Оно звонко хохочет. – Всё что ты скажешь, тигр! – Двуголосица прекращается; но он звучит иначе. Затем снова говорит Натаниэлевым голосом. – Ты всё ещё не сказал “привет”. Оно хочет его подчинения? Оно хочет его подчинения. Чего оно хочет? – Я здесь не чтобы играть с тобой в— – Ты ничуть не изменился. – Оно щурится, наклонив голову. Это звучало издёвкой. Он только что видел, как он изменился. Оно усмехается. – Ты не согласен. – Замолчи. Оно молчит. Долго. Когда стих белый шум? Оно смотрит, не отрываясь, не моргая. В этой тишине минуты кажутся бесконечными. Боится ли он его? До ужаса. Он знает, что такое Дьявол, но это? Это было неизвестностью, а неизвестность была страшнее Дьявола. – Не молчи. – Не выдерживает он. Оно снова усмехается. – Такой же непостоянный и вспыльчивый. – Оно продолжает так, будто бы не замолкало. Не было этой паузы длиною в вечность. Солнце застыло. Он был к нему так близко, что мог разглядеть каждый шов этого странного облачения. – Высокомерный. Ты богоизбранный, который убьёт Дьявола. – Последнее звучит снова не так. Будто кто-то иной говорит его ртом. Было это издёвкой? Не звучало так. Он услышал так. Тут же собирается ответить. – Нет-нет-нет-нет-нет–нет-нет-нет. – Оно говорит лишь трижды, но двуголосица продолжает повторяться в его ушах намного дольше. Он нервно сглатывает. – Ты хочешь перейти к делу? – С каких пор он к нему так близко? – Тогда держи. Оно протягивает ему револьвер. Тот самый револьвер. Он колеблется и смотрит на кольт несколько секунд, затем поднимает взгляд на него. Подозрительно. – Ну, бери, что же ты? – Оно улыбается позабавленно. – В чём подвох? – Он хрипит. Во рту сухо. – Никакого подвоха. Я, по-твоему, меньше твоего хочу чтобы это закончилось? – Оно наклоняет голову. Щурится. Улыбается. Словно вот-вот проглотит его и не подавится. Он берёт оружие из его руки и тут же взводит курок, направляя ему в лоб. Оно не вздрагивает. – Стреляй же. – Он не заряжен. – Озвучивает он очевидное. – Конечно. Стал бы я давать тебе заряженный пистолет. – Оно раскалывается смехом, который внезапно и быстро переходит в почти истерический хохот. Это застаёт врасплох. Мороз по коже. Оно слезится. Он сжимает кольт в руке. Отводит от его лба. Опускает. – Хорошо. – Снова что-то иное говорит его ртом. Улыбается. Желтит радужку. – Когда мы закончили с этим, я дам тебе ещё кое-что. Его рука оказывается в руке этого. Белые пальцы. Короткие ногти. Ни единого шрама. Почти горячая. Оно вкладывает в его ладонь что-то тёплое. Нагревшееся в руке. Пуля. – Не промахнись. – Это звучит почти как угроза. – Одна? – Вторая тебе не понадобится, если ты промажешь. Он стоит в одиночестве под фонарём. Полсотни остекляневших глаз смотрят на него. Солнце сдвинулось с мёртвой точки.