Натаниэль

У его дневника обложка из искусственной кожи, к внутренней части он пришил дополнительные куски ткани, чтобы в них что-то складывать и, разумеется, чтобы вшивать что-то в обложку. У него много где были такие тайники: подкладка в куртке, в сумке, кармашек в обложке дневника, в воротниках некоторых из рубашек, в ботинках. Гавриил сделал ему копию фотографии. Вернее, просто материализовал её из пустоты, причём ту версию, где и он был запечатлён, и Натан прятал её теперь там, где никто, по его мнению, не будет искать. Перебирает свои записи, делает новые. Гавриил с любопытством глядит на шифр, пытаясь что-то в нём понять, но терпит в этой битве поражение. Разве ангелы не понимают все языки? – Понимают. Но это не язык. Это… – Гавриил делает неопределённый жест рукой. – ...даже не знаю, как это назвать. – Он драматично валится на спину, подбирая ноги на кровать. У Натана была маленькая комната, но в ней было хорошо: мягкая постель, шкаф, комод, письменный стол, стул, ковёр и даже свободное место, чтобы развернуться. Гавриил уже исследовал всё вдоль и поперёк, перебрал всю “коробку с награбленным” (которая содержала в себе кучу всего от ручек до бильярдного шара), рассмотрел каждую безделушку и не-безделушку, протёр пыль на шкафах и сделал в общем-то всё, что он мог, прежде чем начать лезть на стену от скуки. После Картэджа все негласно держали траур и Натан держал траур со всеми, хотя не был способен его испытывать. Для него он был всё теми же приступами злости и чувства несправедливости, какие были у игрока, проигравшего ставку, будучи твёрдо уверенным в победе, хотя никаких причин быть в этой самой победе так твёрдо уверенным у него не было. Натан заканчивает шов и откусывает нитку, аккуратно заправляя её внутрь обложки, чтобы не было видно. Он не очень хорошо шил, хотя делал это не так уж и редко. Выходило всё равно не слишком красиво, так что для ровных и незаметных швов ему приходилось особенно стараться. – Эй. – Окликает его Гавриил, меняя своё положение на противоположное: закидывает ноги на стену, а голову свешивает с края кровати. Натан только глядит на него и издаёт мысленно “м?”. Он приучился даже такие незначительные звуки диалога оставлять в голове, хотя рефлекторно каждый раз хотелось издавать их вслух. Затем прячет иголку и нитку в маленький пластиковый кейс и кладёт в сумку, взамен доставая ручку. – Я спрошу кое-что. – Это было нечасто, когда он предупреждал, прежде чем болтать. Так он предвещал, что вопрос может Натану не понравиться. Натан глядит на него ещё раз, выражая, что слушает и приготовился к тому, что может у него спросить его собеседник. – Что было в Эвергрине? – Гавриил спрашивает и Натан тут же весело улыбается. О, это отличная история. – Детали! Выкладывай мне всё! – Архангел, как дитя малое, ожидающее услышать сказку, быстро усаживается, скрестив ноги, и смотрит на него с блеском интереса в глазах. Они с Джо решили, что им нужна хорошая история об охоте, какая есть у всех приличных охотников, но такие истории ни с кем намеренно не случаются. Так что они её придумали, никогда не уточняя детали. “Что-то случилось в Эвергрине”. Но на самом деле, они никогда даже не были в Эвергрине. Гавриил раскалывается, а затем его пробирает смехом. Натан улыбается. Дин с утра до вечера возится с импалой или машинами на заднем дворе, а вечером с какой-то вероятностью время от времени берёт в руки гитару и извлекает из неё какие-то звуки, но долго это не длится. Сэм с Бобби читают большую часть времени. Натан ездит в библиотеку и за продуктами, он же небрежно оставил самоучитель по игре на гитаре на самом видном месте, хотя Дин так, кажется, и не притронулся. Скорби нужно место и, как единственный, кто от неё свободен, он берёт на себя повседневные задачи, чтобы все остальные не утонули в мусоре или не померли от голода. Или не спились, что тоже у них хорошо получается. Кастиэль снова исчез, ничего не сказав. “Мучительный секрет богов и царей: они знают, что люди свободны.” – они с Гавриилом тоже читали, хотя их чтение чаще всего ограничивалось пьесами. Делили роли и читали разными голосами. “Если свобода вспыхнула однажды в душе человека, дальше боги бессильны.” Будучи в особенно хорошем расположении духа, Гавриил устроил ему миниатюрный театр, заставив крохотные иллюзии играть на иллюзорной сцене. “Слова, которые я произношу, чересчур крупны, они раздирают мой рот; судьба, которую я несу в себе, чересчур тяжела, она переломила мою молодость.” Орест покидает сцену, преследуемый Эриниями, растворяясь в воздухе. Занавес на иллюзорной сцене падает, тут же всё превращается в клуб тяжёлого дыма, стремительно исчезающем у него на глазах. Он закрывает книгу. – Я думаю об этом с тех пор, как ты пригласил меня. – Начинает Гавриил неожиданно. – И я думаю, у меня есть идея, как нам остановить апокалипсис.