По ту сторону зеркала

Телефон лежал в ладони, тёплый, как будто впитал все мои тревожные мысли. Экран чуть дрожал от слабого напряжения в руках. Слова в заметках выходили неровно — короткие, с обрывами, с долгими паузами между предложениями. Казалось, каждое из них мне приходилось вытаскивать из глубины, где они прятались годами. Иногда я просто сидела, глядя на мигающий курсор. Слово появлялось, и тут же хотелось его стереть. Потому что оно казалось слишком честным. Слишком громким. Писать от себя — это было почти так же страшно, как выйти на людную улицу без подготовки и сценария в голове. Я записывала всё, что боялась сказать вслух: о том, что не понимаю, кто я сейчас; о том, что в чужом теле чувствуешь себя как маленький ребенок; о том, что не знаю, вернусь ли я домой. Когда телефон нагрелся, я положила его рядом и уставилась в потолок. Ровный, идеальный — как и вся эта комната. Здесь не было ни одной царапины, ни пылинки, ни следа чужого присутствия, кроме моего. "Идеально. И безжизненно." Я снова вспомнила блокнот Хлои. Эти несколько строк, написанных от руки. Не злая бравада, не колкие реплики — а что-то тихое, болезненное. Настолько честное, что от него стало холодно. Я поймала себя на мысли, что впервые за всё это время смотрю на неё иначе. Не как на героиню сериала, а как на… человека. Сломанного, уставшего, не умеющего попросить помощи. Часы показывали почти одиннадцать, когда я, наконец, решилась открыть балкон. Париж ночью не спал. Огни улиц мерцали мягким золотом, витрины ещё дышали тёплым светом, а где-то далеко слышался аккордеон — будто из старого фильма. И всё это казалось слишком красивым. Я облокотилась о перила и заметила: в доме напротив горело одно-единственное окно. В нём — чья-то фигура, согнувшаяся над столом. Может, студент, делающий курсовую. Может, писатель, художник. А может, просто такой же ночник, как я. Почему-то эта мысль согрела что-то внутри. Внизу по улице шли двое подростков с рюкзаками. Они смеялись так громко, что их голоса поднимались до моего этажа. Я быстро отступила в тень, будто это могло сделать меня невидимой. И только тогда поняла: я действительно боюсь, что меня увидят. Что подойдут. Что заговорят. Вернувшись внутрь, я машинально проверила шкаф. Всё то же — ряды одинаковых платьев, жакетов, юбок. Гладких, дорогих. Одежда для витрины, а не для жизни. Не хватало только ценников. Как же хорошо, что завтра придёт другое. На прикроватной тумбочке лежал календарь. Я провела пальцем по сегодняшней дате, потом по следующей. — Два дня, — прошептала я. — Два дня до того, как всё начнётся. В голове сразу же прокрутилась сцена: школьный коридор, взгляды со всех сторон, кто-то шепчется за спиной. И я — не Хлоя, но и не я. Что-то посредине. Чтобы отвлечься, я решила сделать чай. Открыв дверь и выйдя в коридор, я осознала что не знаю куда идти. К счастью на стене висело подобие плана и я нашла где находится что. На кухне было тихо, и даже холодильник гудел приглушённо, как будто боялся нарушить тишину. Я стояла у чайника, пока вода закипала, и думала, что это, наверное, один из немногих звуков, которые меня сейчас не раздражают. Села с чашкой у окна. Париж уже чуть притих, но всё ещё дышал. И я ловила себя на том, что всё это чужое — и город, и тело, и жизнь — стало чуть менее пугающим, чем утром. Может быть, потому что я наконец позволила себе написать как я. Пусть и всего несколько страниц. Этой ночью сон пришёл не сразу. В полусне я видела, что стою посреди лицея, а вокруг —сотни глаз . Они смотрели на меня, и каждый знал, что я не Хлоя. А я… не могла произнести ни слова....