Снегопад

      Джун опустила голову, когда неприятные воспоминания возникли в её мыслях. Она сосредоточенно продолжила мыть посуду, которую они с Калебом нагородили за всю неделю. Они оба не любили грязь вокруг, но сейчас, в таком темпе их жизни, вариантов других не было, да и времени, чтобы убраться в квартире тоже. Калеб иногда проводил небольшую уборку, когда приходил с работы, но у него почти не оставалось сил на что-то ещё, тогда выбор был или за фастфудом, или за хорошей домашней едой, выбирал обычно второе, тогда уборка отпадала. Джун занималась уборкой только в выходные дни. График у неё был «плавающий»: два рабочих -три выходных, три рабочих — один выходной, один рабочий — два выходных — дурдом, одним словом. В один из двух дней она отсыпалась, второй день — убиралась. Они старались мыть посуду за собой, но ближе к пятнице, гора посуды всё равно становила больше, чем хотелось бы, откладывалась в дальний ящик. Они потом только решили мыть посуду сразу, но сегодня Джун — в свой второй выходной — всё равно наблюдала за горой посуды, которую необходимо вымыть.       Когда Калеб уходил она закрывалась на все возможные замки. В секте Джун ничего не боялась, она смело противостояла врагам, убивала их, ранила — даже не думала, но сейчас, когда в её голове начались изменения, она думает, что больше никогда так не смогла бы. Она никогда больше не притронется к оружию, никогда никого не ударит, никогда никого не убьёт. Только под подушкой всё равно хранит пистолет, который привезла из секты, конечно, он нигде не числится, его бы закопать где-нибудь за городом, только Калеб о нём не в курсе. Джун его в несколько штук тряпок завернула, Калебу сказала, что так спать удобнее, но на самом деле всё дело не в удобстве, а в спокойствии и безопасности. Правда, Джун с пистолета редко стреляла, она в основном по снайперским винтовкам, иногда брала в руки автомат, но её специализация в секте — снайпер. Снайпер на дальние расстояния, она в ближнем бою — профан, Иаков заметил это сразу. Он её и понатаскал к стрельбе с дальних расстояний, так как зрение у неё хорошее, по комплекции она маленькая, чуть заметная, достаточно меткая и главное её качество: хладнокровие и уверенность в том, что тот, кого она убивает заслуживает этого. Только сейчас Джун всё чаще думала — а заслуживали ли все те люди смерти? Говорил ли с ней голос разума или это всё было безумие?       Джун убрала палец с курка, убрала винтовку и взяла в руки бинокль, чтобы посмотреть на человека, который пришёл к реке. Сегодня у Сидов очередное крещение, собрались все: и Иаков со своими лучшими верными, и Иоанн, с библией в руках, и Вера, контролирующая поставку блажи, и Иосиф, конечно же. Обычно этим всем занимался Иоанн, он брал своих верных и некоторых верных Иакова и ехал на реку, чтобы крестить новых людей в секте — тех, кто примет веру сегодня, прямо сейчас. Однако сегодня присутствовали все, видимо, происходит что-то очень серьёзное. И Иаков об этом знал. Он расставил по периметру снайперов, к себе подозвал лучших бойцов и указал на Иосифа, Иоанна и Веру — защищать их ценой своей жизни, а его в последнюю очередь. Иаков был таким — всё ради семьи.       Всё проходило спокойно, но предчувствие не давало покое, это долбанное шестое чувство, которое грудь сдавливает и заставляет почти задыхаться. Джун посмотрела ещё раз на того, кто тихо пробирался ближе к Сидам, игнорируя количество «телохранителей» вокруг.       — Что же ты тут делаешь, Крис? — срывается с её губ и она снова берёт на прицел Сидов, а затем своего брата.       Сопротивление окружало это место. На другом берегу реки виднелись снайперы, бегали люди, по сторонам было слышно шуршание, замечено движение и ниже — у самой реки, почти рядом с Верой и Иаковом. Они оба были непоколебимы, но Иаков подавал беззвучные, жестовые сигналы и снайперам, и бойцам рядом. Они расхаживали из стороны в сторону, давая понять, что патрулируют местность и знают о том, что происходит, но сигнала стрелять не было. Джун дрожала только от одной мысли, что Крис внизу. Теперь эти мысли не дают ей покоя. В секте дел было много, она таскалась туда-сюда, постоянно за чем-то следила, общалась с псами, дрессировала судей, времени на подумать не было, да и спала она как убитая. В пять подъём — в десять отбой. А в Нью-Йорке все мысли давали, давили, напоминали о прошлом. Один раз она даже пошла в ванную, чтобы помыть руки, но опустив свой взгляд увидела, что руки в крови. Она долго кричала и плакала в объятиях Калеба, цеплялась за него, говорила что-то совсем несвязное. Потом долго не спала. Джун пыталась избавиться от образа брата с отверстием во лбу, которое она там оставила, но ничего не помогало. Глаза закрывала, а там он — стоит и пальцем на неё показывает, взгляд злой, но полный слёз, губы стиснуты в тонкую полоску, по лицу сочится кровь; он весь грязный, неопрятный, говорит ей «это ты меня убила» и она просыпалась.       Тот день был первым, когда Джун не сразу последовала приказу Иакова. Сид подал сигнал ей, когда Крис накинулся на Иоанна с ножом и начала его сначала душить, а потом пытался зарезать, но у Джун руки от страха тряслись. Она впервые, наведя прицел на цель, стрелялась закрыв глаза. Потом громкое — что на тебя нашло? Вырывалось из уст Иосифа, который поверить не мог, что Иоанна чуть было не задушили из-за тебя. Иоанн же ни в чём её не винил. Он из всех Сидов знал правду о её семье, проницательный он, нравится ему копаться в прошлом солдат, которые их семье служат. Он, как прирождённый юрист, изучает все данные своих подопечных, подходит очень ответственно к делу. И он знал Криса на лицо. Благодаря Иоанну Иаков не наказал её в тот день.       Она сделала это сама.       Когда они вернулись, она, вместо привычного душа и сна, ушла в лес. Винтовку и всё оружие оставила, сказала, что нужно кое-что проверить, когда Эмма выразила беспокойство, заметив грусть на лице той, кого, наверное, уже можно было бы в обычных условиях назвать своей подругой, но не здесь. Эмма поверила на слово, кивнула и отправилась по своим делам. А Джун, зайдя за ворота кинулась бежать. Она бежала долго, пока лёгкие не стало жечь, упала на траву и заплакала. Мун и не помнила уже сколько времени прошло с момента, когда она последний раз плакала. Она и не помнила, что это такое, когда ты чувствуешь себя настолько разбитым и уничтоженным, закалка Иакова, стойкость и хладнокровность — вот, главные качества, и, увидь он её сейчас, не одобрил бы, а может и хуже. Но Джун задыхалась от рыданий, рвала траву, сдерживала крики, которые так и рвались из горла. Когда стадия истерики отпустила, она достала армейский нож, который всегда был при ней на случай неожиданного ближнего боя — в котором она, конечно же, проиграла бы — и подняв рукав драный рукав кофты, полоснула по венам вдоль. Сжала зубы, когда хлынула кровь. Джун в темноте леса смотрела, как тёмная кровь скатывается по руке, капает на траву, только физическая боль почти сразу прошла, а душевная, как только она закрыла глаза — усилилась. Слёзы снова покатились по щекам.       — Зажми.       Голос Калеба в ту ночь до сих пор эхом отзывался в её голове. Он, как чувствовал, обратил внимание на то, куда она пойдёт, пусть и не понимал зачем ему это — шёл по следам. Белл наблюдал за ней в темноте: как она плачет, как бьёт руками землю, пищит, чтобы не кричать в голос, а потом, как от полной безнадёжности — режется. Он накинул на её руку тогда какую-то повязку, из всех тех, которые обычно брал с собой на случай, если сильно получит в лицо или заработает травмы посерьёзнее. Говорил ей что делать, а она руку на повязку положила, но от слабости даже не прижала, только всхлипывала и сидела у дерева, опустив плечи. Джун смотрела, как Калеб одной роется в поисках чего-нибудь, чем можно закрепить повязку, а другой, большой и тяжёлой ладонью, зажимает рану на руке. Джун тогда услышала еле слышное «чёртова секта» и даже подняла взгляд на его сошедшиеся на переносице брови и складки на лбу, потому что Белл бурчал себе под нос, злился.       — Завтра будешь как вареная рыба, — говорит он ей, решая порвать свою кофту, чтобы завязать повязку на руке. — Кровь вроде останавливается, ты задела вену несильно.       — Жаль. — Произнесла Джун и откинула голову назад, касаясь затылком коры дерева, под которым она сидела.       За широкими ветками сосны виднелось чистое звёздное небо.       Борьба с бессонницами была бесполезным занятием. Она говорила терапевту, что ничего не помогает, тогда ей назначили полное обследование, а после выписали снотворные препараты. Она спала, но тревожно. Джун дёргалась во сне, кричала, а из-за снотворного не могла проснуться, когда Калеб пытался вывести её из сна. Мун вроде и расслаблялась в тёплых объятиях Белла, который прижимал её к себе и укачивал, точно маленького ребёнка, но заснуть не могла — боялась. И так было долгое время: часть в секте, когда она просыпалась в поту — часть в Нью-Йорке, когда она просыпалась с криком или не просыпалась, потому что могла. Потом просто решила не спать. По любому лучше же.       — Сходите в церковь, — говорит ей терапевт на одном из приёмов. — Вас гложет ваше прошлое. Отпустите грехи.       Джун усмехнулась, чем немного удивила психолога.       — Все грехи, которые у меня были, я оставила в реке Хенбейн, — вздыхает Джун, но это неприятные воспоминания, усмешка, скорее, как защитная реакция. — Теперь я не верю в Бога и церковь.       — Ваш выбор. — Кивнула женщина, сделав пометку в своём ежедневнике. Через время Крис перестал сниться. Это произошло то ли на третий месяц их проживания в Нью-Йорке, то ли на четвёртый. В один из моментов она просто отрубилась от усталости, пока ждала Калеба с работы, а проспала до самого утра.       Джун вздрагивает, когда тёплые руки Калеба обвиваются вокруг её талии, когда она усердно натирала губкой одну и ту же тарелку уже минут двадцать. Понимая, что никого кроме Белла быть не может, обернулась и пеной от губки вымазала ему лицо.       — Когда ты пришёл? — спрашивает Джун у него, наконец споласкивая бедную тарелку, в которой чуть дырку не протёрла.       — Минут десять назад, — говорит мужчина, он отстраняется, чтобы найти что-нибудь в холодильнике. Джун смотрит на него пару секунд, а потом снова смотрит на посуду. — О чём ты думаешь? — понимая, что Джун чем-то озадачена и её настроение совсем не такое, как обычно.       Её взгляд падает на шрам на руке, когда она споласкивает кружку. Мун вздыхает и, выключив воду, поворачивается к мужу.       — О Крисе, — честно говорит, — и о дне, когда я его убила. И о том, как ты тогда пришёл и спас меня. И о секте, об Иакове, Иоанне — обо всём, — Джун проводит рукой по лицу и смахивает выступившие слёзы. — И о людях, которых я убила. Сейчас я понимаю, что это ужас, но что мною управляло тогда? Вера или…не знаю, — она опускает голову и смотрит на носки своих причудливых тапок.       — Джун, — Калеб зовёт её по имени громко, но достаточно нежно, чтобы не напугать, он подходит ближе и пальцами касается её подбородка, — всё это в прошлом. Это сложно отпустить, я знаю. Но мы сейчас другие люди, мы должны оставить всё в прошлом.       — Он был моим братом, — шмыгнув носом, произносит Джун, смотря в глаза Калебу. — Мой единственный родственник. Он погиб от моих рук. Как думаешь, он знал, кто именно его застрелил? — задаёт вопрос девушка, понимая, что никогда об этом не задумывалась.       — Не думаю, что он в момент своей смерти думал о том, кто выпустит пулю ему в лоб, Джун, — Белл тянет жену к себе в объятия, руками гладит плечи и целует в макушку. — Призраки прошлого ещё долго нас будут донимать, но нельзя давать им этого делать. Не позволяй. Борись.       Когда Джун сорвалась на плач, Калеб сильнее прижал её к своей груди и стал раскачивать в объятиях, просто давая ей время.       Нужно время.