Ложь и немного правды

Это случилось в один из тех идеально-спокойных вечеров, которые стали их новой нормой. Шеннон только вернулся из магазина и тихо разбирал покупки на кухне. Джаред, еще слабый, медленно вышел из комнаты и встал в проходе, наблюдая. Он видел спину брата — знакомый изгиб плеч, мягкие движения рук, раскладывающих продукты на столе. Такой родной, такой любимый. Воздух замер в полуденном мареве, пылинки танцевали в столбе света у окна, и каждая секунда тишины отдавалась в его висках тяжёлым, неровным стуком. Казалось, если он лишний раз вдохнет, то его разорвет от всех невысказанных слов. Действия Шеннона, такие бытовые, мирные вдруг показались ему невыносимыми. Слишком нормальные. Слишком далёкие от того хаоса, что бушевал внутри него. Он стоял, впившись пальцами в дверной косяк, и чувствовал, что просто не может больше молчать и от этого понимания страх начал подниматься по горлу холодной тошнотой. Он был готов, что брат в ужасе отшатнется, назовет уродом, больным извращенцем. Все эти годы. Готов к тому, что всё то, что они с таким трудом выстроили за эти месяцы, исчезнет в одно мгновение. Вспомнилось, как в пятнадцать он уже подходил к этой черте — глупый, нескладный подросток с переполненным сердцем. Тогда Шеннон отшутился, сейчас всё будет иначе. Хуже. Сейчас он обернется, и все кончится. — Шенн. Голос сорвался, звучал хрипло и неестественно. Шеннон обернулся мгновенно — его взгляд сразу стал острым, сфокусированным. Он уже умел читать малейшие нюансы в его состоянии. — Что-то не так? — его голос был спокоен, но в глубине глаз вспыхнула тревога. Джаред сделал шаг вперёд, чувствуя, как подкашиваются ноги. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок. — Я люблю тебя, — слова вырвались одним сдавленным, надтреснутым выдохом. Джаред закрыл глаза, готовый к отторжению, к ужасу, к тому, что сейчас рухнет весь их хрупкий, только что отстроенный мир. — Я всегда тебя любил. Не как брата. А… иначе. Это… это разрывает меня изнутри. Прости. Он ждал. Ждал, что Шеннон отпрянет. Что его лицо исказится от отвращения. Что он встанет и уйдет, хлопнув дверью. Уйдет из дома, из его жизни. Навсегда. Джаред был готов. Но вместо этого в комнате повисла тишина. Затем послышался тихий, сдержанный звук. Джаред открыл глаза. Шеннон… улыбался. Не широко, не радостно. Это была печальная, усталая, бесконечно нежная улыбка. Он покачал головой и потянулся рукой, чтобы легонько, почти по-отечески, ткнуть его в щеку костяшками пальцев. — Знаю, мелкий. Джаред замер, не в силах понять. — Что? — прошептал он, и мозг отказывался обрабатывать информацию. — Говорю, знаю, — Шеннон повторил мягко, его взгляд был полон какой-то странной, горькой ласки. — С тех самых пор, как тебе было лет пять, и ты смотрел на меня так, будто это я повесил на небо Луну и звезды. Ты никогда ничего не мог от меня спрятать. Ни одной своей дурацкой мысли. Шок парализовал Джареда. Весь его внутренний мир, вся его многолетняя драма, его боль, его тайна — все это оказалось… известно? С самого начала? — Но… — он задыхался. — Почему? Почему ты никогда ничего не говорил? Почему молчал все эти годы? Если знал… если чувствовал… Улыбка на губах брата растаяла, сменившись выражением невыразимой усталости и боли. Он провел рукой по лицу, и в этом жесте была вся тяжесть прожитых лет. — Потому что я же старший, Джей, — его голос стал тихим и очень серьезным. — И я всегда думал, что знаю, что для тебя лучше. Думал, это просто детская привязанность. Увлечение. Что ты перерастешь, встретишь кого-то, создашь нормальную семью… — он замолчал, глядя куда-то в пространство за спиной Джареда, в свое прошлое. — А потом, когда ты подрос… я увидел, что это не прошло. И испугался. Не за себя. За тебя. Он посмотрел прямо на Джареда, и в его глазах стояла вся правда. — Я видел, как ты страдаешь. Видел, как ты сбежал в другой город… И я понял, что мое молчание, моя попытка сделать вид, что ничего нет — это яд. Но я думал, что если я хоть как-то отвечу тебе… если дам хоть малейшую надежду… то окончательно сломаю тебе жизнь. Привяжу к себе. А ты заслуживаешь всего мира, Джей, а не жизни со своим старшим братом с его тараканами и проблемами. — Его голос оставался ровным, без дрожи. — Я был ходячей катастрофой. Мутная компания, наркотики, дрянь всякая. Не хотел тащить тебя за собой. Глаза Джареда наполнились слезами, но теперь это были слезы не от отчаяния, а от переполняющего, оглушительного понимания. Он услышал главное. — Так значит… ты…? — сил продолжить не было совсем. Шеннон медленно, будто преодолевая огромное сопротивление, кивнул. — Да, Джей. Все это время, — он говорил тихо, с трудом, как признание в чем-то постыдном и запретном. — И это сводило меня с ума. Потому что я не мог. Я не имел права. Я должен был защищать тебя. От всего этого. Он глубоко вздохнул, и его плечи опустились, словно с них сняли неподъемный груз. — Я думал, что поступаю правильно. Что переживу. Что ты справишься. Я думал, что если сделаю вид, что не замечаю, ты одумаешься. Найдешь себе кого-то нормального. Будешь счастлив. Но видеть, как ты мучаешься… — его голос дрогнул. — Это было хуже всего. Джаред не мог сказать ни слова. Вся его вселенная перевернулась в одно мгновение. Его боль, его одиночество, его чувства — все оказалось общей тайной. Разделенной болью. Он не был один в своей любви. Он никогда не был один. Он видел сейчас своего брата — сильного, мужественного брата — сломленным тем же самым, тем же самым чувством, что и он. И в этом была одновременно и величайшая радость, и величайшая трагедия. —Ты идиот, — прошептал он, и в его голосе не было обиды, лишь бесконечная, щемящая нежность. — Полнейший идиот. Думать, что можешь решать за меня, что для меня лучше. Шеннон сделал шаг вперёд. Не торопясь. — Я твой брат, — сказал он просто. — И я всегда хотел защитить тебя в первую очередь от самого себя. Его рука поднялась, кончики пальцев коснулись щеки Джареда, прикосновение было твёрдым и тёплым. — Прости, — произнёс Шеннон тихо, но чётко. — Я всегда думал, что моя любовь тебя испортит. Джаред смотрел на него, и вдруг все годы страха начали таять. Он видел — в глазах Шеннона не было жалости. Только та же усталость от долгого молчания. — Я никогда не хотел никого другого, — выдохнул он. Шеннон кивнул и притянул его к себе — не нежно, а сильно, почти по-братски, но как-то по-новому. Джаред уткнулся лицом в его плечо, и груз лет молчания наконец начал спадать с плеч. Без пафоса. Без лишних слов. Просто как факт. Он стоял, не двигаясь, всё ещё чувствуя на щеке тепло пальцев Шеннона. Его мир, годами вращавшийся вокруг запрета, вдруг замер в нерешительности. Что теперь? Что можно? Что ему можно? Рука сама потянулась вперёд — медленно, почти неверяще. Пальцы коснулись рукава Шенноновой футболки, сжали грубую хлопковую ткань. Потом скользнули ниже, по локтевой ямке, нашли кожу запястья. Тёплую, живую, с привычными шрамами и выступающими венами. Джаред замер, ожидая отторжения. Но Шеннон не отдернул руку. Только повернул ладонь кверху — молчаливое разрешение. И тогда Джаред коснулся. Сначала кончиками пальцев — линии жизни, сухожилия, пульс, бьющийся ровно и сильно. Потом всей ладонью — обхватил запястье, почувствовал его твёрдость, его реальность. Его глаза поднялись на Шеннона. Тот смотрел на него — не улыбался, но в уголках его глаз залегли мягкие лучики морщин, а губы были расслаблены. В его взгляде не было ни удивления, ни сопротивления. Только тихое, усталое принятие. Как будто он ждал этого все эти годы. — Всё нормально, — тихо сказал Шеннон. Его свободная рука поднялась, большой палец провёл по костяшкам пальцев Джареда, сжимающих его запястье. — Все хорошо. Джаред сглотнул ком в горле. Его пальцы сжались чуть сильнее, будто проверяя — не исчезнет ли, не рассыплется ли этот момент. — Мне можно? — выдохнул он, и голос прозвучал по-детски потерянно. Шеннон коротко кивнул. — Можно, — он мягко прикоснулся губами к виску Джареда. — Тебе всегда было можно. Он смотрел на губы Шеннона — те самые, что годами жили в его мыслях как запретная, невозможная территория. Его собственное дыхание спёрло в груди, сердце билось где-то в висках, громко, навязчиво. Он медленно потянулся, всё ещё не веря, что это происходит наяву. Прикосновение было целомудренным. Первое, что он ощутил — сухость. Нежная шершавость губ, чуть потрескавшихся от ветра. Потом — тепло. Глубокое, живое тепло, которое разлилось по всему его телу. И наконец — вкус. Слабый привкус кофе и чего-то неуловимо знакомого, того, что всегда было просто Шенноном. Он замер, не веря. Это было… проще, чем в его фантазиях. И в тысячу раз реальнее. Не было вспышек света, не запели ангелы. Было только это — тёплое, немного неуклюжее касание, дрожь в собственных пальцах и оглушительная мысль в голове. Можно. Мне можно. Можно! Но брат не реагировал и он уже готов был отстраниться, извиниться за свою торопливость, сгореть со стыда. И тогда… Шеннон ответил и мир перевернулся. Рука легла на его шею — тяжёлая, уверенная. Большой палец провёл по линии челюсти, заставив его вздрогнуть, пальцы вплелись в волосы, притягивая ближе с силой, которая заставила Джареда вздохнуть. Губы Шеннона разомкнулись, и язык — горячий, уверенный, настойчивый — вошёл в его рот. Никогда. Мысль пронеслась ослепительной вспышкой. Никогда ни с кем. Ни с Кэм, чьи сладкие от помады губы всегда казались чужими. Ни с Лорой, которая всегда торопилась и кусалась. Ни с одной из тех девушек, чьи имена и лица стёрлись в памяти, оставив после себя лишь ощущение пустоты и неловкости. Все они были не тем. Подготовкой. Ожиданием этого. Язык скользнул по его нёбу, провёл по внутренней поверхности щеки, переплелся с его собственным — умело, почти безжалостно, с годами опыта, который Джаред ощутил каждой клеткой. Грубоватый, без притворной нежности. Без игры. Только правда. Правда вкуса — кофе, дыма, чего-то глубокого, мужского, что было просто Шенноном. Джаред застонал — бесконтрольно, тихо, — и его руки вцепились в плечи Шеннона, пальцы впились в футболку. Он чувствовал каждую шероховатость кожи на своих кончиках пальцев, каждый нервный импульс, бегущий по спине. Восторг хлынул волной — горячей, пьянящей, такой сильной, что перехватило дыхание. Я целую Шенна. Я целую его. И он не отталкивает меня. Шеннон ответил низким горловым звуком — почти рычанием — и прикусил его нижнюю губу, заставив боль и наслаждение пронзить всё тело. Джаред чувствовал, как кровь устремляется вниз, создавая плотную, пульсирующую тяжесть между ног. Ему захотелось большего — прижаться, почувствовать весь вес этого тела, войти в эту бурю с головой. Он потянулся, чтобы прижать брата к стене, но сильные пальцы перехватили его запястье, мягко, но неумолимо отводя руку. — Нельзя, — Шеннон оторвался, его дыхание было хриплым, губы влажными и распухшими от поцелуя. — Ты ещё слишком слабый. Джаред попытался протестовать, но Шеннон прижал палец к его губам. — Еле на ногах стоишь, — его голос звучал низко и твёрдо. — Я не буду тебя заставлять. Не сейчас. Он провёл большим пальцем по мокрой нижней губе Джареда, смазывая слюну. — Всё будет. Но не сегодня. И тогда Джаред понял — это не отказ. Это обещание. Его восторг не угас — он затаился, стал глубже, острее. Потому что теперь он знал. Знал его вкус. Знал, что его самая большая мечта — не фантазия. И это было лучше, чем он мог себе представить. Шеннон потянул его за собой к дивану — нежно, но уверенно. Усадил, сам опустился рядом. Их плечи соприкоснулись. Бёдра. Колени. Джаред сидел, не дыша, и чувствовал. Тепло тела Шеннона через две тонкие ткани. Лёгкое движение его грудной клетки при дыхании. Запах — его собственный, ни на чей не похожий, смесь сигарет, мыла и чего-то неуловимо родного. Он не мог оторвать от него взгляд. Его брат — нет, не просто брат теперь, а нечто бесконечно большее — сидел, откинув голову на спинку дивана, глаза прикрыты, но Джаред видел, как быстро вздымается его грудь под тканью футболки. Свет от лампы мягко освещал его профиль, подчеркивая усталую линию рта, тень длинных ресниц на скулах, легкую щетину, что темнела на щеках и подбородке. Джаред помнил, как эта щетина терлась о его пальцы, о его щёки, оставляя на коже лёгкое, почти болезненное жжение, которое он теперь лелеял как драгоценность. Его собственные пальцы, всё ещё дрожащие, лежали на коленях, но он помнил каждое ощущение: шероховатость джинсовой ткани под подушечками, тепло кожи Шеннона сквозь неё, твёрдые мышцы бёдер, податливые и сильные одновременно. Он помнил, как цеплялся за плечи Шеннона, чувствуя под пальцами плотный мышечный рельеф, как ногти бессознательно впивались в ткань футболки, пытаясь притянуть его ближе, впитать в себя. — Ты в порядке? — голос Шеннона прозвучал тихо, низко, чуть хрипло, разрывая тишину, но не нарушая её умиротворения. Джаред кивнул, хотя Шеннон не видел, его горло было слишком сжато от переполнявших его чувств. Потом, поняв, что тот ждет ответ, он прочистил горло, и звук вышел сдавленным, но искренним. — Да, — он сглотнул, ощущая, как сухость во рту противоречит влажности, оставшейся после поцелуя. — Больше чем в порядке. Я… я не знал, что так может быть. Шеннон открыл глаза — тёмные, глубокие, в них отражался мягкий свет и что-то ещё, что заставляло сердце Джареда биться чаще. Он повернул голову, и его взгляд был тяжёлым, насыщенным, полным невысказанных смыслов. — Я не хотел… — он сделал паузу, его пальцы бессознательно сжались в свободный кулак, потом разжались. — Не хотел пугать тебя. Или… сделать что-то не так. Джаред фыркнул — нервно, но с облегчением, и звук получился дрожащим. — Ты не напугал. Ты… — он замолчал, подбирая слова, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Я просто не представлял, что это может быть настолько… интенсивно. Молчание снова повисло между ними, но на этот раз оно было тёплым, общим, словно одеяло, укрывающее их обоих. Джаред позволил себе то, чего никогда не позволял — он разглядывал Шеннона без стыда, без страха. Он изучал линию его губ, которую только что исследовал своим языком, запоминая каждый миллиметр, каждую неровность. Он следил за движением кадыка, когда тот сглатывал, за лёгкой дрожью век. Он вдыхал его запах — теперь навсегда изменённый их близостью: смесь пота, кожи, мыла, чего-то древесного от его одежды и сладковатой отдушки шампуня, что сливались в уникальный аромат, который Джаред уже узнал бы из тысячи. — Ты дрожишь, — заметил Шеннон, его голос прозвучал с лёгкой улыбкой, но в ней не было насмешки — только нежность. — От тебя, — выдохнул Джаред. — Всегда только от тебя. С тех пор, как я себя помню. Шеннон наклонился. На этот раз медленно, давая тому время отстраниться, но Джаред не двигался, завороженный. Его губы снова коснулись Джареда — нежно, почти невесомо, не требуя большего, просто подтверждая. Это был не поцелуй страсти, а скорее обещание. Знак. Печать на невидимом договоре между ними. — Привыкай, — прошептал он прямо в его губы, его дыхание смешалось с дыханием Джареда, тёплое и знакомое. Он закрыл глаза, позволив себе просто чувствовать — тепло руки Шеннона на своей, его дыхание на своих губах, его присутствие, что наконец-то стало не мечтой, а реальностью. И в этот момент он был целым.

***

Шеннон уже надевал куртку у двери, его движения были резкими, немного смущенными. — Джей, прости, мне правда надо идти, — он проговорил, не глядя прямо на Джареда, а куда-то в область его подбородка. — Парни из старой группы… ну, те, что еще не свалили в Лас-Вегас играть каверы… собрались. Хотят обсудить какие-то разовые выступления. Неудобно отшивать. Он наконец поднял взгляд. Его глаза, обычно такие насмешливые и уверенные, теперь были серьезными и немного растерянными. В них читалось то же самое смятение, что бушевало и в Джареде. —Ты… ты будешь тут? — спросил Шеннон, и сразу же нахмурился, поняв, что спросил глупость. Куда тому было деться? Джаред мог только кивнуть, слова застряли у него в горле комом. Он боялся, что если откроет рот, то вырвется что-то не то — смех, рыдания, бессвязный поток благодарности и любви. Шеннон сделал шаг к нему, потом остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Его рука непроизвольно дернулась, будто он хотел снова прикоснуться, обнять, но что-то удержало — может привычка, может страх перейти какую-то окончательную грань. —Ладно, — он хрипло выдохнул. — Я… я не надолго. Пару часов. Максимум. Он повернулся к двери, снова взялся за ручку, и тогда Джаред нашел в себе силы сделать шаг вперед. — Шенн. Тот обернулся. И в этот миг Джаред увидел во взгляде не брата. Он увидел мужчину, который только что признался ему в любви. Увидел ту же надежду, тот же страх, то же неверие в происходящее. — Возвращайся, — прошептал Джаред, и в этом слове было всё. Уголок губ Шеннона дрогнул в подобии улыбки. — Обязательно. И он вышел. Щелчок замка прозвучал как хлопок дверцы клетки, из которой его только что выпустили навстречу невероятному, ослепительному свету. Джаред застыл посреди гостиной, один во внезапно оглушительно тихом доме. Воздух все еще дрожал от только что случившегося. От того признания. От того поцелуя. Он медленно поднес пальцы к своим губам. Они горели. Горели от прикосновения губ брата, грубоватых, знакомых до каждой трещинки и в то же время — абсолютно новых, незнакомых в этом контексте. Контексте взаимности. Взаимности. Слово отдалось в нем глухим, ликующим ударом под сердце. Он сделал шаг, потом другой, неуверенный, будто заново учась ходить. Его ноги понесли его по дому, этому их общему пространству, которое вдруг наполнилось совершенно новым смыслом. Он шел и трогал вещи. Вещи Шеннона. Его палочки, оставленные на столике у дивана. Он провел пальцами по дереву, почувствовав гладкость лака, и вспомнил, как эти же пальцы только что впивались в его волосы. Он взял с комода зажигалку — ту самую, потрепанную, с облезлым рисунком. Она была теплой, будто впитала в себя жар ладони брата. Он поднес ее к лицу, вдыхая слабый запах бензина и металла — его запах. На столе лежала пачка сигарет. Camel. Его сигареты. Джаред вынул одну, зажал между пальцев, не прикуривая. Просто держал, ощущая ее вес, ее форму. Это была не просто сигарета. Это была частица его. Частица того, кто только что признался ему в любви. Кто любил его все эти годы. Молча. Терзаясь. Думая, что так будет лучше. Он знал. Всегда знал. И любил в ответ. Мысль была настолько большой, что Джареду пришлось опереться о косяк двери. Голова закружилась. Вся его жизнь, вся его боль одиночества, вся тоска — все это оказалось одним большим недопониманием. Трагедией, которой не должно было быть. Он дошел до спальни и остановился на пороге. Их матрасы все еще лежали рядом на полу. Он видел вмятину на подушке Шенна. Медленно, почти благоговейно, он опустился на колени рядом и прикоснулся к наволочке. Ткань была прохладной, но ему казалось, что он чувствует исходящее от нее тепло. Он лег на свое место и уткнулся лицом в его подушку Да, там был его запах. Смесь шампуня, сигарет и чего-то неуловимого, что было просто Шенноном. И тут его мозг, ища точку опоры в этом новом, перевернувшемся мире, предательски подкинул ему образ. Яркий, солнечный, как вспышка. Кэмерон. Ее светящаяся улыбка. Ее уверенность. Ее объятия, которые всегда были такими… правильными. Такими ожидаемыми. Он замер. Мысль была мимолетной, но острой. Он мог бы быть с ней сейчас. В ее идеальном, светлом мире. Где все просто и понятно. Где нет этой гремучей, запретной, всепоглощающей страсти, что грозила сжечь его дотла. Но образ тут же растворился, не оставив и следа. Он показался ему плоским, картонным, ненастоящим. Как красивая открытка из чужой жизни. Рядом с дикой, животной реальностью чувства, которое он только что испытал, которое прожил все эти годы, любая другая связь казалась жалкой пародией. Она была побегом. Попыткой спрятаться. А то, что было между ним и Шенноном… это и было самой жизнью. Страшной, опасной, болезненной, но единственно настоящей. Он сжал подушку в объятиях и зарылся в нее глубже. Нет. Никаких Кэмерон. Никаких побегов. Только это. Только он. Он лежал и слушал тишину. Она была уже не давящей. Она была звенящей, наполненной обещанием. Он смотрел на второй матрас, и знал — скоро Шеннон вернется. И он будет не просто его братом. Он будет его любовью. Его. И от этой мысли по его коже побежали мурашки, смесь страха и такого острого, такого всепоглощающего счастья, что он сжался в комок, пытаясь вместить его в себя. Он снова тронул свои губы. Они все еще горели. Это было реально. Это случилось.