Ложь и немного правды

Финал съемок «Реквиема по мечте» не стал освобождением. Он стал падением в бездну. Джаред вернулся домой и рухнул на матрас, словно у него перерезали все внутренние струны. Мир померк, запахи исчезли, звуки стали приглушенными и далекими. Его охватила апатия такая густая и липкая, что он с трудом заставлял себя дышать. Ему было абсолютно, тотально плевать на все. Первым тревогу забил Шеннон. Он видел, как брат, всегда такой живой, стремительный, горящий, превратился в бледную, молчаливую тень. И в его глазах, видевших когда-то собственное отражение в подобном состоянии, вспыхнул тихий ужас. Но он сжал зубы. Он должен был быть сильным. Сильным за двоих. Он начал с малого. С еды. Он сварил овсянку — жидкую, почти как для ребенка. Сел на край матраса, наклонился над Джаредом. — Джей. Сядь. Тот не реагировал.Шеннон аккуратно, но настойчиво приподнял его, подложив под спину подушку. — Нужно поесть. Хотя бы немного. Он зачерпнул ложечку каши, поднес ко рту брата. Джаред безвольно разжал губы, проглотил. Его глаза были пусты и смотрели куда-то внутрь себя. Вторая ложка. Третья. Потом тело Джареда вдруг содрогнулось, его затрясло, он резко оттолкнул руку Шеннона и, едва успев повернуться, его вырвало прямо на пол. Шеннон не сморщился, не отвернулся. Он лишь тяжело вздохнул, его лицо исказилось от боли — не от брезгливости, а от сострадания. Он молча встал, принес мокрую тряпку, вытер Джареду губы, потом пол. Потом снова сел рядом, положил свою грубую, исцарапанную руку на его затылок. — Ничего. Ничего, мелкий. Попробуем позже. Он был неумолим в своей заботе. Каждые несколько часов он снова пытался накормить его — по ложке бульона, глотку йогурта. Иногда получалось, иногда — нет. Но Шеннон не сдавался. Он начал его мыть. Джаред не сопротивлялся, позволяя делать с собой все что угодно. Шеннон отводил его в душ, сажал на пластиковый табурет, и, ворча что-то под нос о «неряхах», тер ему спину мочалкой с пеной. Он делал это грубовато, по-братски, но его движения были удивительно бережными. Он вытирал его большим банным полотенцем, словно маленького, и отводил обратно на матрас. И все это время он с ним разговаривал. Не ожидая ответа. — Вот дурак, — говорил он, вытирая пол после очередной неудачной попытки накормить. — До такого себя довел. Аронофски, конечно, гений, но он с ума сошел с своими методами. Или: — Помнишь, как мы в детстве у бабушки разбили ее любимую вазу и сказали, что это кот? А она потом этого кота три дня домой не пускала. Он говорил о пустяках, о воспоминаниях, о своих репетициях. Просто чтобы Джаред слышал человеческий голос. Просто чтобы напомнить ему, что где-то там, за стеной его депрессии, существует жизнь. И что он в ней не один. Телефон звонил часто. Особенно по вечерам. Звонила Кэмерон. В первые недели коллапса Джареда ее звонки были частыми, полными тревоги. Яркий, солнечный голос, каким его знали миллионы, в их доме, погруженном в тягучее молчание, звучал инородно и неестественно громко. Шеннон обычно брал трубку, отходя в дальний угол комнаты или выходя на улицу. — Да, Кэм, — его голос звучал устало, но вежливо. — Нет, не лучше. Да, все так же… Спит в основном. Нет, не надо. Джаред, лежавший в ступоре, слышал обрывки фраз. Он слышал, как голос брата становился тверже. — Прости, он не хочет. Да, я понимаю. Но нет. Спасибо. Я передам. Он вешал трубку и возвращался, садясь на пол рядом с матрасом. Иногда он что-то бормотал, будто объясняясь: — Кэм опять звонила. Хотела приехать. Привезти своего врача какого-то, супер-специалиста из Беверли-Хиллз. Джаред лишь слабо мотал головой, утыкаясь лицом в подушку. Мысль о том, чтобы видеть кого-то постороннего, даже самого доброжелательного, даже её, вызывала у него физическую тошноту. Её энергия, её желание «исправить», «помочь» активными действиями — всё это было частью того громкого, яркого мира, от которого он сбежал. Её забота казалась ему абстрактной, дежурной. А забота Шеннона была конкретной, тихой и болезненной. Он мыл его. Кормил. Молча сидел рядом. В его молчании было больше понимания, чем во всех словах поддержки на свете. Как-то раз Шеннон, вернувшись с очередного такого звонка, вздохнул и сел рядом. — Она опять давала телефон какой-то клиники. Говорит, место шикарное, с бассейнами и медитациями. — Он бросил бумажку с номером на тумбочку, где она и пролежала нетронутой. — Настаивает. Говорит, тебе нужна профессиональная помощь. Джаред открыл глаза. Не поворачивая головы, он посмотрел на брата. Его взгляд был пуст, но в нем читалась одна-единственная, простая мысль. — Ты же не отправишь меня туда, правда? — прошептал он, и в его голосе был детский, животный страх. Шеннон посмотрел на него, и его собственное, уставшее лицо смягчилось. Он потянулся, грубовато потрепал Джареда по волосам. — Куда я тебя дену, дурак? Ты же мой крест. Самый тяжелый и самый любимый, — он помолчал. — Но Кэм права в одном. Тебе нужна помощь. Но… не там. Не с ними. Мы как-нибудь сами. И Джаред закрыл глаза с чувством глубочайшего облегчения. Он не хотел бассейнов и медитаций. Он не хотел врачей, которые будут смотреть на него как на интересный клинический случай. Он хотел только этого — чтобы Шеннон сидел на полу рядом, чтобы его рука лежала у него на затылке, чтобы этот дом, пропахший его музыкой, его сигаретами и их общей жизнью, оставался его единственным убежищем. Все предложения Кэмерон, все ее попытки помочь разбивались о глухую стену его апатии и о тихую, непоколебимую позицию Шеннона, который стал его единственным щитом от всего внешнего мира. Шеннон был его врачом, его сиделкой, его исповедником и его тюремщиком. И Джаред добровольно отдал себя в эти руки, отсекая все остальное. Для него сейчас не существовало никого, кроме брата. И этого, в его вселенной боли, было достаточно. По ночам Шеннон стелил свой матрас вплотную к Джареду. Он не обнимал его, не прикасался без необходимости. Он просто ложился рядом, спиной к спине, чтобы тот чувствовал его тепло и слышал его ровное дыхание. Когда Джаред начинал метаться или тихо стонать во сне, Шеннон, не просыпаясь до конца, бормотал: Тихо, Джей. Я тут. Спи. Он был его скалой. Его тихим, непоколебимым защитником. Вся его любовь, весь страх потерять его, вся боль от вида его страданий — все это превращалось в действия. В ложку каши, в мокрую тряпку, в бессмысленные истории, рассказаны в тишине комнаты. Он смотрел на спящее, исхудавшее лицо брата и сжимал кулаки от бессилия. Он хотел трясти его, кричать на него, заставить его вернуться, ожить. Но он не делал этого. Он просто сидел рядом на полу, курил у открытого окна и ждал. Ждал, когда его брат, его красивый, талантливый Джаред, наконец сделает первый шаг обратно к нему. И он был готов ждать сколько потребуется. Потому что иного выхода для него не существовало.

***

Дни текли вязко, как густой сироп, лишенный вкуса и смысла. Джаред существовал в полусне, где единственными ориентирами были боль и апатия. Единственной нитью, связывающей его с реальностью, был голос Шеннона. Тот голос стал фоном его немого существования. Шеннон что-то рассказывал — о погоде, о том, что купил в магазине, о каком-то идиотском анекдоте, который когда-то давно услышал в баре. Он говорил монотонно, непрерывно, словно боялся, что если воцарится тишина, его брат окончательно уплывет в небытие. Джаред почти не слышал слов. Он просто слышал сам факт звука — низкий, хрипловатый, знакомый до боли. Это был его якорь. В тот день Шеннон мыл его. Джаред сидел на табуретке в душевой кабине, подставив спину под струи теплой воды и движения мочалки. Он был пассивен, как всегда, его сознание плавало где-то далеко. Шеннон, стоя на коленях за его спиной, о чем-то говорил. О новом бридже, что пришел ему в голову. О том, что гитарист их группы вечно опаздывает. — …и, представляешь, он такой вываливается на сцену, весь красный, будто его полчаса гоняли, а мы уже начали играть вступление… — голос Шеннона был ровным, привычным, почти бытовым. Джаред механически повернул голову, откликаясь на смену интонации. Взгляд его был пустым, затуманенным. И он увидел. Сквозь матовое стекло душевой, сквозь струи воды, он увидел отражение в зеркале на противоположной стене. Увидел себя — бледного, исхудавшего, с впалыми глазами. И увидел брата. Шеннон, стоявший на коленях за его спиной. Шеннон, который продолжал водить мочалкой по его позвоночнику и что-то говорить своим спокойным, будничным голосом. И по его щекам, смешиваясь с брызгами воды, текли слезы. Тихие, беззвучные, они капали, оставляя мокрые дорожки на его загорелой коже. Его лицо при этом оставалось абсолютно спокойным, лишь губы чуть подрагивали, выдавая нечеловеческое усилие, с которым он заставлял себя говорить, делать вид, что все в порядке. Для Джареда мир остановился. Звук воды превратился в гулкий звон в ушах. Голос Шеннона растворился в ничто. Он видел только это. Слезы. На лице своего брата. Его Шенна. Его солнца, его опоры, самого сильного человека в его вселенной. Он плачет. Из-за меня. Мысль ударила с такой сокрушительной силой, что у Джареда перехватило дыхание. Это был не просто шок. Это было крушение всего мироустройства. Его собственная боль, его страдания, его желание сдаться — все это вдруг померкло, стало эгоистичным и ничтожным перед этим простым, ужасающим фактом: он причинял боль ему. Он, который был готов сгореть дотла, лишь бы Шеннон был счастлив и улыбался. Он, чья любовь была его единственным светом и истиной. Он своими руками, своим отчаянием, своей слабостью заставлял плакать того, ради кого дышал. Внутри него что-то громко, с сухим треском, надломилось. Апатия, как стеклянный колпак, разлетелась на осколки. И ее место мгновенно заполнилось всепоглощающим, животным ужасом и жгучим стыдом. А следом за ними хлынула волна такой пронзительной, такой болезненной нежности, что его сердце сжалось, словно в тисках. Он смотрел на эти слезы, и каждая из них жгла его сильнее раскаленного металла. Его Шеннон. Его мужественный, неунывающий Шеннон, который всегда смеялся громче всех и бил в барабаны яростнее всех — теперь плакал тихо, по-детски беспомощно, стараясь спрятать свою боль. И эта картина ранила Джареда глубже любой его собственной агонии. Он медленно развернулся и посмотрел на брата. — Шенн… — его голос прозвучал хрипло и чуждо для него самого. Шеннон вздрогнул, поднял на него глаза. И на секунду в его взгляде мелькнуло неподдельное, незащищенное горе. Он резко отвел взгляд, смахнул тыльной стороной ладони по лицу, смывая предательские слезы. — Что? Вода в глаза попала, — он попытался сделать голос грубым, но он дрогнул. — Не вертись. Но было поздно. Джаред видел. Видел и не мог больше не видеть. Он медленно, с невероятным усилием, поднял свою слабую, дрожащую руку. Он не стал накрывать руку Шеннона с мочалкой. Вместо этого его пальцы, ледяные и неуверенные, дрожа всем телом, робко, с осторожностью прикоснулись к щеке брата. Он поймал одну из падающих слез, стер ее подушечкой пальца. Это прикосновение было наполнено такой нежностью, такой бесконечной любовью, что у него самого перехватило дыхание. — Прости, — прошептал он, и в этом слове была вся боль мира, вся его тоска и весь его ужас. — Прости меня. Пожалуйста. Я не хотел… Я не хочу, чтобы ты… Он не смог договорить. Голос сорвался. Он просто смотрел на Шеннона глазами, полными слез, в которых отражалась глубина его раскаяния и та безумная, всепоглощающая нежность, что заставляла его сердце биться вновь. Шеннон замер. Он смотрел на Джареда, на его дрожащую руку на своей щеке, на его полные слез глаза. Он больше не пытался ничего скрывать. Его плечи опустились, и он просто сидел на мокром полу душевой, побежденный, позволив тому редкому, уязвимому моменту случиться. — Ничего, — глухо прошептал он в ответ, его собственный голос сломался. — Главное, чтобы ты… чтобы ты… Он не договорил. Ему не нужно было. Все было сказано в этом молчании, в этом прикосновении, в этих слезах, которые они наконец-то делили пополам. В тот вечер Джаред сам съел всю тарелку супа. Он жевал и глотал через силу, через тошноту, через отвращение. Каждая ложка была посвящением ему. Каждый глоток — клятвой. Он делал это не потому, что хотел есть. Он делал это потому, что видел перед собой мокрое от слез и воды лицо брата, потому что помнил тепло его кожи под своими пальцами. Его любовь, всегда бывшая его мукой, в один миг стала его спасением. Самой страшной, самой пронзительной и самой целительной силой на свете. Он будет выздоравливать. Ради того, чтобы больше никогда не видеть слез на лице того, кого он любил больше жизни. Ради того, чтобы однажды иметь право снова прикоснуться к нему — не в порыве отчаяния, а в порыве чистой, светлой нежности.

***

Депрессия отступала медленно и неохотно, как отлив, оставляя после себя не облегчение, а хрупкую, зыбкую почву новой реальности. Джаред начал замечать краски — синеву неба за окном, зеленый цвет яблока, которое Шеннон положил ему на тарелку. Звуки — не только грохот собственного сердца в ушах, но и музыку из соседней квартиры, смех на улице. И каждое его новое чувство, каждое пробуждение было окрашено в оттенки Шеннона. Он научился различать нюансы его молчания. Было молчание усталое, после ночной репетиции, когда Шеннон просто сидел у окна с сигаретой, и Джаред мог украдкой наблюдать за ним, за плавными движениями его рук, за тем, как свет луны ложится на его профиль. И было молчание напряженное, тревожное, когда взгляд брата скользил по нему, выискивая признаки усталости, отката. В такие моменты Джаред старался стоять прямее, улыбаться чаще, даже если внутри все было пусто, — лишь бы развеять эту тень в его глазах. Они выработали свой новый, хрупкий ритуал. По вечерам Шеннон заваривал чай — не кофе, уже чай, травяной, успокаивающий. Они пили его молча, сидя на полу спиной к дивану, плечом к плечу. Иногда плечи их соприкасались, и это мимолетное прикосновение жгло Джареда сильнее любого солнца. Он замирал, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот миг, впитывая тепло его тела через тонкую ткань футболки. Однажды Джареду приснился кошмар. Не абстрактный ужас, а очень конкретный — что Шеннон снова у той помойке, в той вонючей квартире, и он, Джаред, не может до него добраться, стеклянная стена разделяет их. Он проснулся с криком, залитый холодным потом, сердце колотилось, выпрыгивая из груди. И прежде чем он успел опомниться, из темноты донесся сонный голос: — Я здесь. И рука. Теплая, твердая, знакомая рука легла ему на грудь, чуть ниже ключицы, ладонью к коже. Она не гладила, не успокаивала. Она просто лежала. Тяжелая, реальная, живая. Шеннон не встал с своего матраса, он просто протянул руку через узкую щель между ними. Джаред замер, чувствуя, как под этой ладонью бешеный ритм его сердца постепенно начинает замедляться, подстраиваясь под спокойный, ровный пульс брата. Он накрыл ее своей рукой, пальцы его вцепились в брата с отчаянной силой, будто он и правда тонул, а это была единственная надежда на спасение. — Не уходи, — прошептал он в темноту, и голос его звучал по-детски испуганно и беспомощно. — Я никуда не уйду, — тихо, но твердо ответил Шеннон. Его пальцы шевельнулись под рукой Джареда, едва заметно сжали его пальцы. — Засыпай. И Джаред заснул так, не отпуская его руку, купаясь в нежности этого жеста. Это было больше, чем любое объятие. Это была клятва. Молчаливая, нерушимая. Утром они не говорили об этом. Шеннон варил себе кофе, теперь снова крепкий, как он любил, и бросал через плечо: — Сегодня поедем купим тебе новые джинсы. На тебе старые, как на вешалке висят. И Джаред кивал, счастливый от этой простой, бытовой заботы. Он ловил каждый взгляд, каждую гримасу, каждую ухмылку. Его любовь, всегда жившая в нем тихой, но постоянной болью, теперь трансформировалась. Она стала воздухом, которым он дышал. Еда имела вкус, потому что он ел ее с Шенноном. Солнечный свет был теплым, потому что он видел, как он ложится на его кожу. Музыка имела смысл, потому что это была его музыка. Он выздоравливал не для себя. Он выздоравливал ради того, чтобы снова видеть, как брат улыбается своей широкой, беспечной улыбкой, а не смотрит на него с затаенной тревогой. Ради того, чтобы слышать, как он бренчит на гитаре, а не сидит в гнетущем молчании. Ради того, чтобы однажды стать для него не обузой, а опорой. Чтобы иметь право снова обнять его просто так, по-братски, и вдохнуть его запах, не боясь сломаться. Он смотрел на Шеннона, такого сильного и такого близкого, и его переполняла эта горькая, прекрасная нежность — острая, как боль, и сладкая, как надежда. Они были двумя половинками одного целого, раненными, искалеченными, но нашедшими друг в друге единственно возможное прибежище. И ради этого, ради него, Джаред был готов заново учиться жить.

***

В те моменты, когда силы позволяли дойти до ванной, Джаред останавливался перед зеркалом. Он не узнавал себя. В стекле на него смотрел незнакомец — измождённый, с серой кожей, слишком большими глазами, в которых застыл испуг задержавшегося надолго ребёнка. Кости плеч и ключиц выпирали под тонкой футболкой, напоминая каркас недостроенного здания. Мой красивый младший брат… Слова Шеннона, сказанные когда-то в пьяном наркотическом забытьи, звенели в ушах словно насмешка. Джаред проводил пальцами по острым скулам, по впалым щекам, и ему хотелось плакать. Мысль о том, что Шеннон больше не может находить в нём ничего привлекательного, ранила больнее, чем любая депрессия. Ведь даже в самой тёмной своей фантазии Джаред позволял себе мечту, что однажды Шеннон взглянет на него и увидит. Не брата. А человека. Того, кого можно захотеть. А сейчас он был просто обузой. Живым напоминанием о боли, которое нужно кормить с ложки и за которым нужно убирать. Как-то раз Шеннон застал его перед зеркалом. Джаред не слышал, как тот вошёл, и вздрогнул, увидев его отражение за своей спиной. — Эй, — тихо сказал Шеннон, его руки осторожно легли на острые плечи Джареда. — Всё хорошо? Джаред потупил взгляд, ему было стыдно, что его поймали за этим занятием — самобичеванием и жалостью к себе. — Я… — его голос сорвался. — Я знаю, что выгляжу ужасно. Шеннон не ответил сразу. Его пальцы сжали плечи Джареда чуть сильнее, потом медленно развернули его к себе. — Ты выглядишь так, как будто прошёл через ад, — сказал Шеннон, его голос был низким и серьёзным. — И ты выжил. Это делает тебя красивым. По-другому. Не так, как раньше. Но всё равно красивым. Он не сказал «я люблю тебя». Не сказал «ты мне нравишься». Но в его глазах не было ни капли отвращения или жалости. Было что-то другое — уважение? Признание? Джаред не поверил. Не мог поверить. Слишком долго он считал себя уродливым из-за своих чувств, слишком глубоко въелось в него убеждение, что его любовь — это что-то грязное, что портит всё, к чему прикасается. — Не надо, — прошептал он, пытаясь отвернуться. — Не надо меня жалеть. Шеннон покачал головой, его руки не отпускали. — Я не жалею. Я… — он запнулся, будто подбирая слова. — Я горжусь тобой. И мне больно видеть, как ты страдаешь. Но это не делает тебя менее красивым для меня. Он отпустил его и вышел из ванной, оставив Джареда наедине с его отражением и с новыми, ещё более болезненными мыслями. Для меня. Что это значило? Просто братская поддержка? Или что-то большее? Джаред боялся верить. Боялся надеяться. Потому что если это окажется просто добротой, это убьёт его окончательно.