Homme Fatale

Мунджо дал Чон У название бара и пригласил встретиться на ближайшей станции к восьми вечера. Чон У плохо знал этот район и уж тем более — гей-сцену Сеула; даже само понятие «гей-сцены» всё ещё казалось ему чуждым. Но быстрый поиск в интернете показал, что этот бар находился совсем не в Итхэвоне — единственном месте, которое он мог связать с ночной жизнью квиров. Бар, казалось, прятался на виду: располагался на втором этаже здания в районе, полном обычных ресторанов и баров. Отношения Чон У с Джиын ещё в студенческие годы успели пройти путь от захватывающих дух до привычно-комфортных, так что можно было сказать без преувеличения: столько стресса перед свиданием он не испытывал уже очень давно — даже если на самом деле это было скорее расследование под видом свидания. Когда он только начинал встречаться с мужчинами из приложений, он опасался, что вечер может закончиться тем, что его найдут мёртвым в канаве, но встреча с Мунджо в людном месте вызывала в нём гораздо более глубокий и труднопередаваемый страх. И, в довершение всего, Сокюн тихо раскритиковал весь его гардероб ещё до того, как Чон У сел в автобус. Он вернулся в общежитие пораньше, ну, в то время, когда закрывался магазин, чтобы «разработать стратегию», как выразился Сокюн, перед свиданием. Большая часть этой «стратегии» заключалась в том, что Сокюн перетряс все вещи, которые Чон У привёз в Сеул, и искал наиболее подходящую для свидания комбинацию. Неважно, что Чон У уже ходил на одно свидание с момента приезда в город, и что Мунджо, по всей видимости, нравился он тем больше, чем более взъерошенным выглядел. Но у Чон У просто не было сил отговаривать Сокюна — он был слишком занят тем, чтобы сдерживать панику и не сбегать в туалет, чтобы тайком снять напряжение. В какой-то момент Сокюн встал у двери, нахмурившись, и критически оглядел Чон У. — Не то чтобы ты выглядишь плохо, хён. Ты выглядишь очень хорошо! Ты очень красивый. Честно говоря, думаю, вы с ним выглядели бы отлично вместе, если бы… ну, это было чем-то более обычным. Чон У стоял у стола в хорошей белой футболке и своих более новых джинсах, сожалея обо всех решениях, которые привели его сюда. «Что значит — выглядели бы хорошо вместе?» — почти хотел спросить он, но худшая часть его мозга уже поспешила нарисовать ему нежеланную картинку. — Просто, мне кажется, это не совсем подходит под… — Сокюн запнулся, прежде чем воспользоваться кодовым словом, которое Чон У заставил его применять после того, как тот в первый раз слишком громко произнёс в общежитии «мужской фаталь». — …под атмосферу М.Ф. — Может, это будет неубедительно, если я вдруг появлюсь с атмосферой М.Ф., которой раньше у меня не было, — возразил Чон У. Сокюн задумался. — Не думаю, хён. Раньше ты ведь не осознавал, что он тебе нравится, верно? А теперь понял и хочешь это показать. Так что логично, если ты будешь выглядеть чуть привлекательнее обычного. «Правда, мы именно эту историю и рассказываем?» — подумал Чон У, прекрасно понимая, что это именно та версия, которую Сокюн вывел из его покадрового рассказа о предложении Мунджо на кухне. В конце концов Сокюн вышел из комнаты 303, а вернулся с солнечной улыбкой и джинсовкой в руках. Эта куртка, может, и не превращала Чон У в жителя модной столицы мира, но, по крайней мере, он переставал выглядеть как упёртый гетеросексуальный провинциал, приехавший с одним чемоданом. Чон У поблагодарил Сокюна за одолжение, но предупредил: — Если ты даёшь мне её, значит, сам здесь её не носи. Вообще… просто не надевай, пока не съедешь. — Ладно, — согласился Сокюн. — Если только он не окажется совсем не криповым. Тогда, может, я смогу так с ним сблизиться. И вот, молясь, что он только чувствует, будто уже насквозь вспотел в куртке Сокюна, Чон У подошёл к станции за несколько минут до восьми и увидел Мунджо, ждущего его на тротуаре. Старший выглядел так, будто пришёл прямо с работы: тёмно-синий костюм, белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, и без галстука. Позже тем же вечером Чон У вспомнил, что именно в этом костюме Мунджо был в ночь их первой встречи. Мунджо помахал ему с довольным выражением лица, и Чон У подошёл, стараясь выглядеть так, словно пришёл на свидание, а не на удаление зуба. — Привет, — сказал Мунджо. — Привет. — Мне нравится твоя куртка. — Спасибо, — ответил он, уже решив, что после сегодняшнего вечера Сокюну придётся найти способ незаметно сжечь её. — Сюда ведь легко добираться из общежития? — Да, — кивнул Чон У, с неприятным осознанием, что маршрут явно подбирали под него. — Просто один автобус. — Пойдём? — спросил Мунджо. Чон У кивнул, и они отправились, предположительно, в сторону бара. Чон У уже собирался задать свой безотказный вопрос для этого фальшивого свидания — «Ты работаешь где-то рядом?» — когда за него отчасти ответили. — Доктор Со! — позвал кто-то сзади, и Мунджо обернулся, когда к нему подошёл пожилой мужчина, а за ним — женщина. — Господин Пак, здравствуйте, — ответил Мунджо. За этим последовался обмен репликами вроде «кажется, вы не знакомы с моей женой» — вежливая, дружелюбная и абсолютно нормальная светская беседа, от которой Чон У почувствовал себя так, будто наблюдает всё это из другого измерения. Мунджо представил его как друга, живущего в том же доме, и Чон У сумел подыграть. Дело было не в том, что его социальные навыки куда-то делись; просто он был слишком выбит из колеи тем, что видел Мунджо в обычной социальной ситуации. Он понял, что привык думать о нём и других жильцах «Эдема» как о существах, которые существуют только в особой среде — как те странные рыбы, что живут на дне океана под давлением, губительным для большинства форм жизни. Но, как выяснилось, Мунджо был ценным членом местного сообщества, занимался волонтёрством и часто работал в необычные часы, чтобы принять пациентов, которые не могли приходить на приём днём. И именно пациентов, а не клиентов или покупателей, — потому что сосед Чон У по самой убогой многоэтажке в Сеуле, оказывается, был доктором? — Ну, мы идём в кино, а у вас, уверен, свои планы, — наконец сказал господин Пак, и они разошлись. После того как они прошли квартал в молчании, Чон У спросил: — Ты доктор? — Стоматолог, — ответил Мунджо. — Вот и пришли. Они подошли к боковому входу здания, на первом этаже которого был ресторан барбекю. Мунджо привычным движением открыл дверь в переулке и начал подниматься по лестнице. Чон У не знал, чего ожидать от своего первого гей-бара, но место наверху оказалось почти идеальным — особенно для того типа (фиктивного) свидания, которое он предложил Мунджо. Освещение было тусклым — его можно было трактовать и как романтическое, и как удобное, чтобы сделать вид, что не заметил знакомого в другом конце зала. Бар выглядел в меру стильным, или, по крайней мере, стильнее, чем всё, что Чон У мог себе позволить сейчас: деревянные панели на стенах, полки с алкоголем, подсвеченные холодно-голубыми лампами. При этом заведение было однозначно гейским: у стойки висел календарь с фотографиями полуголых мужчин, а на одной из стен красовался баннер с названием бара и почти в натуральную величину изображениями обнажённых, подтянутых мужчин — ничего откровенного, но явно эротичного. Бар был не переполнен, но и не пуст для восьми вечера во вторник. В углу сидела пара мужчин лет тридцати, которые явно были вместе, а за большим столом — компания парней постарше двадцати, они болтали и смеялись, возможно, что-то отмечали, но вели себя спокойно. В целом это было первое место, в которое Чон У вошёл, открыто выступая в роли мужчины, которому нравятся мужчины, и не почувствовал никакой тревоги — пока не вспомнил, с кем он сюда пришёл. — Что ты любишь пить, когда выбираешься куда-то? — спросил Мунджо. — Эм… — Чон У огляделся в поисках ценника, вспоминая быстрый бюджет, который составил на вечер. — Я заплачу, — сказал Мунджо своим обычным мягким тоном и пресёк его попытку возразить. — Не думай об этом. Я старше тебя, я бы так сделал в любом месте. — Ладно, спасибо, — кивнул Чон У, чувствуя, как щеки чуть нагрелись. — Пиво и соджу, если тебе подходит. Мунджо кивнул. — Закуски? — Всё что угодно. Только не ттокпокки, — добавил Чон У, вспомнив подозрительное мясо у госпожи Ом. Пройдёт ещё время, прежде чем он снова сможет есть ттокпокки. Чон У выбрал столик в углу, на разумном расстоянии от других посетителей, и достал телефон. От Сокюна пришло сообщение: Как идёт???? Пока нормально, ответил Чон У. Потом добавил: Буду держать в курсе, но, наверное, не скоро. Он убрал телефон как раз в тот момент, когда Мунджо подошёл с двумя кружками пива, двумя бутылками соджу и тарелкой пхачона. Они чокнулись и начали пить. Всё продолжало оставаться настолько нормальным, что это начинало нервировать Чон У — хотя, надо признать, не так сильно, как почти всё, что происходило с ним с момента переезда в город. Возможно, если теория Сокюна верна, можно будет сохранить эту нормальность, пока он не узнает больше об общежитии. Но к этому стоило подойти постепенно. — Давно ты работаешь стоматологом? — спросил он. — Около десяти лет. — Всегда работал здесь, в округе? — После медвуза я проходил военную службу, поэтому начал карьеру в качестве медицинского офицера, — ответил Мунджо. — Потом работал в крупной клинике в Сеуле, а лет пять назад открыл свою. — То есть ты зачислился сразу лейтенантом? Повезло. Мунджо снова улыбнулся: — Всё равно пришлось пройти курс молодого бойца. Но да, повезло. Хотя, ещё больше повезло, что я мог работать по специальности во время службы. Не завидую тем, кто демобилизуется и только тогда начинает решать, чем заняться в жизни. В памяти Чон У всплыло тёплое «наш Мунджо-я» от госпожи Ом и уважительное отношение господина Пака на улице. Может, Мунджо и не был никаким криповым типом, а Чон У просто катастрофически отстал от понимания, как выглядит успешный человек. Здесь, в спокойной обстановке, в отрыве от «Эдема», уверенность Мунджо воспринималась куда легче; Чон У невольно сравнил её с показной бравадой Джэхо, ставшего директором. Чон У почувствовал, что можно продвинуться дальше в этом разговоре: — Если ты стоматолог, зачем живёшь в общежитии? Мунджо на мгновение замолчал, потом спросил: — А как ты думаешь? — О, э… не знаю. Если не хочешь отвечать… — Нет, хочу услышать твою догадку. Не бойся меня обидеть. Чон У задумался: — Долги? Улыбка Мунджо стала чуть шире, и вера Чон У в теорию Сокюна немного пошатнулась. — К счастью, нет. Был дом, в который я собирался переехать, но дату въезда отложили. — Понятно. Логично. Это действительно выглядело логично, но казалось, что Мунджо живёт в «Эдеме» дольше, чем укладывается в это объяснение. И к тому же — зачем мужчине, который может позволить себе дом, оставаться в таком месте? Мунджо посмотрел на него внимательнее. — В этой истории есть ещё одна часть… Интересно, стоит ли рассказать её сейчас. — Можешь, если хочешь, — сказал Чон У, наливая себе ещё стакан соджу. — Ладно. Я также давно знаю госпожу Ом, и сама идея снова жить с ней показалась мне привлекательной. — Что, она была твоей хозяйкой в другом доме? — спросил Чон У. Ему было трудно представить, чтобы кто-то хотел жить с госпожой Ом с её тухлыми яйцами и странным мясом. Хотя, с другой стороны, именно Мунджо заставил его обратить внимание на это мясо, тогда же, когда пошутил о каннибализме в совершенно неуместный момент. — Она была директором детского дома, в котором я вырос. Чон У понятия не имел, что на это ответить. К счастью, Мунджо заговорил первым: — Знаю, странная деталь, но я решил, что будет лучше поделиться ею сейчас, когда мы начинаем узнавать друг друга лучше. Обычно я не рассказываю об этом другим жильцам, потому что их это могло бы оттолкнуть. — Думаю, если бы я услышал это сразу после переезда, меня бы это и правда оттолкнуло, — признал Чон У. — Но сейчас… ну, да, это, конечно, необычно. — Очень необычно, — подтвердил Мунджо. — Ты прав. Очень необычно. — И это слишком хорошо совпадало с тем чувством, которое Чон У испытал почти сразу после заселения: что все остальные в «Эдеме» знают друг друга гораздо лучше, чем кажется, что они все связаны между собой, а он и теперь ещё Сокюн — единственные чужаки. Чон У всё же спросил: — А кто-то ещё в «Эдеме» из того же детдома, или?.. Мунджо оскалился, и от этой улыбки Чон У захотелось вскочить и убежать из бара, больше никогда не оглядываясь. — Это было бы очень необычно, правда? — Правда, — снова согласился Чон У. Ему показалось, что стоит сменить тему. — Эм… а как ты решил стать стоматологом? Он вдруг вспомнил, как тот описывал свою профессию раньше: Я разбираю вещи на части, собираю их и воссоздаю. Теперь Чон У мог понять, как это связано, но всё же это было странно сформулировано или, может, просто слишком поэтично. Лицо Мунджо вернулось к привычному дружелюбному выражению. — Не такая уж интересная история. Давай лучше о тебе. Как продвигается роман? — О, ну… как-то идёт. В последнее время я над ним почти не работал. — Да и как работать, когда вокруг — люди на работе, люди в общежитии, люди, которых он считал своими друзьями, но которые выглядели куда дружелюбнее, чем он помнил, когда выходили из машины Джэхо… — Понимаю. Ты был занят. — Но то, что ты сказал на крыше на днях, — это правда помогло. Даже, наверное, привело к прорыву. — Рад, что смог помочь, — сказал Мунджо, явно довольный. — Что за прорыв? Чон У почувствовал, как у него поднимается энергия — как всегда в редкие моменты, когда удавалось поговорить о писательстве по-настоящему. Он взял кусочек пхачона и сделал глоток пива. — Я переписывал сцену с первым подробным описанием того, как происходят эти убийства — первую, где читатель оказывается с убийцей и жертвой одновременно, и понял, что слишком сосредоточился на методе убийства, когда нужно было больше думать о психологии убийцы. Глаза Мунджо загорелись. — Психология убийцы. — Именно. — Завораживает. Так в каком состоянии его психика? Почему он делает то, что делает? — Вот в чём была моя ошибка, — сказал Чон У. — Я представлял его холодным, расчётливым, полным социопатом, который способен прикасаться к человеческим эмоциям только настолько, чтобы играть свои виртуозные фортепианные концерты, душа других людей, переживая их чувства на пике, пока выслеживает и убивает их. Поэтому он и убивал людей накануне концертов. Но на самом деле его убийства и его искусство исходят из одного и того же места. — Продолжай. Чон У не нужно было уговаривать. — Он убивает не потому, что нужно что-то почувствовать, а потому, что он чувствует слишком много. — Понимаю, — сказал Мунджо. — Значит, это своего рода страсть, которую он не может выразить через игру на фортепиано? — Может, и мог бы, но боится, что тогда его раскусят, поймут, кто он на самом деле, и отвергнут, — сказал Чон У. — И это его разъедает, потому что он — мастер мирового уровня, способный довести публику до слёз, но никогда не сможет выразить всё, что чувствует, ведь это неприемлемо для нормального общества. — И что это за чувство, которое он не может выразить? Пиво Чон У было допито, почти вся соджу — тоже. Он опьянел быстрее обычного, осознав, что с утра ел только завтрак и чашку кофе на работе. — Он… он как банка газировки. Нет, глупое сравнение. — Сомневаюсь, — сказал Мунджо. — Пока я не слышал от тебя ничего глупого. Лицо Чон У снова вспыхнуло. — Ладно, тогда… он как банка газировки, которую кто-то носит в сумке. Каждый день его всё больше трясёт, пока он не чувствует, что готов взорваться. Концертные дни, или любое выступление перед другими — это как если бы кто-то открыл банку, и он должен что-то сделать, чтобы успокоиться, перестать трястись и не расплескаться повсюду. — Чон У на секунду рассмеялся сам над собой и сделал ещё глоток соджу. — А потом после концерта он как новая банка. Не лучший образ, в книгу точно не пойдёт. — Но если продолжить эту метафору, пусть даже она и неидеальна, — сказал Мунджо, и Чон У слишком воодушевлённо кивнул: ещё никто не пытался развить его образы, выходит, когда он «открывается» на концерте, это для того, чтобы его выпили, верно? Ему нужно не столько выразить свою сущность через искусство, сколько стать удобоваримым для других. Тогда возникает вопрос — не является ли убийство его единственным настоящим способом выразить себя только для самого себя? Мунджо говорил, наклонившись вперёд, а теперь откинулся на спинку и сделал глоток пива. — Вот, опять даю тебе слишком много идей. Чон У понял, что тоже наклонился вперёд. Он налил себе ещё соджу и залпом выпил. Бутылка почти опустела. — Нет, всё нормально. Твои мысли… знаешь, я же ещё никогда не публиковался? Так что я не совсем настоящий писатель. Мунджо улыбнулся. — Возникает похожий вопрос: должен ли художник или его искусство — определяться тем, одобрена ли его работа для «потребления» другими? — Верно. Ну да. Нет, конечно нет. — А ты? Чон У понадобилось время, чтобы понять, что именно тот спрашивает. Он посмотрел на мужчину напротив. Приглушённый свет отбрасывал тени на его резкие черты, и этот полумрак вызывал желание наклониться ближе, чтобы рассмотреть его лучше. — Нет. Или… не должен быть. Мунджо выглядел удовлетворённым. — Если бы мы с тобой придавали этому такое значение, мы бы не сидели здесь, правда, чагия? Чагия. Это обращение, впервые сказанное за вечер, обожгло лицо и низ живота Чон У. Он никогда об этом не забывал, но, увлёкшись разговором о романе, успел на мгновение перестать осознавать, что находится в гей-баре, пьёт с невероятно красивым мужчиной. Конечно, всё это было притворством, частью нелепой затеи — которую он, по сути, уже бросил, но интерес этого красивого мужчины к нему был настоящим. — Верно, но, понимаешь, — сказал Чон У, — то, о чём ты говоришь, — делать, что хочешь, просто потому что хочешь, не заботясь о чужом одобрении, у этого есть пределы. — Верно, — признал Мунджо, — но думаю, для тех, кто это осознаёт, необходимые пределы куда менее жёсткие, чем те, что навязывает общество обычным людям. — Это правда. — Чон У перевёл взгляд с Мунджо на бар. Компания парней его возраста уже ушла. Двое мужчин в деловых костюмах сели у стойки, глядя друг на друга поверх коктейлей с голодным видом. Пара, что сидела в углу, всё ещё была на месте, и один из них снял ботинок, заскользив ногой вверх по ноге партнёра. — О чём ты думаешь, чагия? — Я… я придумал новую сцену для романа. — Я бы с удовольствием послушал, если ты готов рассказать. Чон У снова посмотрел на Мунджо. — Поскольку это криминальный роман, у нас, конечно, есть детектив, верно? Детектив идёт по следу и приходит к выводу, что эти убийства каким-то образом связаны с миром классической музыки. Он решает обратиться к эксперту. — Наш убийца? — уточнил Мунджо. — Нет. Его наставник, профессор в консерватории. Детектив заходит к нему в кабинет, но, выходя из здания, слышит далёкую музыку. Что-то в ней другое. Он не может понять, что именно, но знает, что никогда раньше не слышал ничего подобного. Детектив идёт по пустой консерватории — ведь на дворе выходной, и находит пианиста, играющего в пустом зале. Он уверен, что в здании больше никого нет, поэтому пианист играет так, как никогда не играл перед другими: вкладывает в музыку всё сердце, даже те чувства, что обычно прячет. Детектив замирает, слушая, пока не звучит последний аккорд. Пианист поднимает глаза, и их взгляды встречаются. И в этот момент… возможно, они понимают друг друга без слов. Чон У снова встретился взглядом с Мунджо — и ему показалось, что тот видит его насквозь. Видит злость, которую он прячет каждый день. Видит, что он сделал в армии, и как часто он об этом думает, как это снится ему по ночам. Видит даже то, что Чон У мечтал о нём. Если бы он захотел, он мог бы просто наклониться и поцеловать Мунджо, и об этом никто, кроме них двоих, не узнал бы. Эта мысль была настолько притягательной, что Чон У надеялся: может, Мунджо тоже её поймал и сделает первый шаг. Ему даже показалось — или это был обман света, — что тот начал тянуться к нему. Чон У резко встал. — Я… эээ… в туалет. — И направился туда. Он и правда хотел в туалет после всего выпитого, а когда мыл руки, заметил на раковине корзинку с бесплатными презервативами и другую с пакетиками смазки. Застыл, уставившись на них, пока не вывел из оцепенения звук телефона. Сообщение от Сокюна: Хён, всё нормально там? Чон У уставился в экран. Что касается расследования «Эдема», он продвигался из рук вон плохо. Но если считать это фальшивым свиданием… то оно шло лучше, чем большинство его настоящих. Ведь ничто не мешало сделать его настоящим. Как и с поцелуем, который так и не случился, — никто ведь не узнает. Это было неправильно. Конечно, неправильно. Но от этого желание меньше не становилось. В студенчестве он думал, что сможет «выбить» из себя влечение к мужчинам случайными связями, и ошибался. Но сегодня, более взрослый и опытный Чон У мог бы сделать это с Со Мунджо. Превратить фантазию в реальность, избавиться от неё, чтобы она перестала его преследовать. С одноразовыми связями проблем у него никогда не было — даже с теми, кто потом слишком цеплялся. В двадцать один он однажды сумел отшить аджосси, который хотел стать его «шугар папиком» и снять ему квартиру! Может, он сейчас и думает членом, и с соседом будет труднее разорвать контакт, но в свои с лишним двадцать он считал, что справится. Он ответил Сокюну: Да, всё ок! Узнал кое-что про «Эдем», но немного. Расскажу, когда вернусь. Сейчас пойду встретиться с девушкой. Пара презервативов и пакетиков лубриканта перекочевала в карман куртки. Сокюн прислал ответ почти сразу: Окей! Веселись!!! Чон У вернулся к столику. Мунджо как раз допивал пиво. — Может, ещё по одной, или… — начал он, но замолчал, когда Чон У положил ему в ладонь презерватив. — Пойдём отсюда, — сказал Чон У. Мунджо сжал его руку, будто обдумывая предложение. Большим пальцем он медленно погладил костяшки пальцев Чон У, отчего у того по коже пробежал холодок. Тепло его рук напомнило, как Мунджо описывал убийство — когда жертва словно раскаляется до тысячи градусов. Может, жертве это чувствовалось наоборот — пальцы на шее горели, словно клеймо. — Если не хочешь… — начал Чон У. — Как я могу не хотеть? — уголок губ Мунджо чуть приподнялся. — Но я не хотел бы спешить. Честно говоря, не думал, что вечер пойдёт в эту сторону. Даже не представлял, что у нас будет такая ночь. Чон У вспомнил, как не раз отшивал Мунджо за его пугающую навязчивость. — Ну, вот теперь у нас такая ночь, — сказал он. — Так почему бы нам не сделать то, что мы хотим? В глазах Мунджо снова загорелся тот самый огонёк. — Моя машина за углом, — сказал он, а потом добавил: — Моя комната… — Только не общежитие, — перебил Чон У, поразившись, что кто-то вообще может предложить заняться этим там. — Знаешь место, где мы можем побыть одни? Ну, совсем одни. Слово мы показалось Чон У слишком личным, но оно, по крайней мере, заставило Мунджо оживиться. Тот поднял его руку к губам и коснулся костяшек поцелуем. Опять клеймо. — Знаю одно место недалеко, — сказал Мунджо, вставая, чтобы оплатить счёт. Чон У в это время безуспешно пытался замедлить бешено колотящееся сердце.