Homme Fatale

На следующий день Джэхо снова собрал весь коллектив после работы пойти выпить. Чон У позволил утащить себя с ними. Его вторая неделя в Сеуле до сих пор состояла из тревожного дня с переработкой, прерванного речью Сокюна; дня с самой странной случайной связью в его жизни; дня изнурительной переработки — и вот теперь этого. Тусоваться с коллегами казалось менее стрессовым, чем возвращаться в «Эдем», и не таким депрессивным, как оставаться в офисе после часов. — В этот раз постарайся не блевануть, — сказал Бёнмин, когда все выходили из офиса. Чон У стиснул зубы, слыша, как Джэхо смеётся над этим. С учётом того, что в общежитии всё было настолько странно, он вовсе не собирался пить до такого состояния, пока не съедет. Хотя между «не пить до рвоты» и «не пить так мало, чтобы тревога переросла в тоску» оставался довольно широкий диапазон — с большим пространством для плохих решений. После неизвестного количества выпитого (Джэхо платил, так что Чон У принимал всё, что ставили перед ним) Юнджон стала показывать ему свои текущие мэтчи в приложении для знакомств, которыми она была в целом недовольна. — Думаю, я поменяю возрастной диапазон и начну встречаться с младшими, — сказала она. — Как думаешь? К счастью, Джэхо, другой пользователь приложений за столом, воспринял это как сигнал достать телефон и начать делиться опытом. Чон У был избавлен от необходимости всматриваться в фотографии профилей, которые он уже пил настолько, что они расплывались. Пока Юнджон и Джэхо подшучивали друг над другом, Чон У обнаружил, что сам достал телефон. На экране было не последнее сообщение от Сокюна (он присылал ему статьи из Википедии о преступлениях, связанных с сиротами и приютами), а диалог с контактом «Житель Эдема, комната 304» Ты мудак, — отправил он Мунджо. Он положил телефон на стол и уставился на него. Ответа не было. Он снова поднял телефон и написал следом: Надеюсь, ты сдохнешь. — Кому пишешь? — спросила Юнджон. — Девушке? Чон У поспешно убрал телефон на колени. Услышал, как сам ответил: — Ага. — Чон У и его девушка в последнее время прямо неразлучны, — сказал Джэхо. В его голосе звучала лёгкая грусть. — Ну что, ещё соджу? По одной! Я думаю, да! Телефон Чон У завибрировал. Он посмотрел вниз: Мунджо ответил. Как бы ты хотел, чтобы я умер, чагия? Ты бы убил меня? Чон У собирался что-то набрать — сам не знал что именно — когда Джэхо пододвинул ему полный стакан соджу. Они чокнулись и выпили, на мгновение объединённые своим пьянством. Когда Чон У снова взглянул на телефон через несколько минут, то с удивлением заметил, что у него отправилось голосовое сообщение. Должно быть, случайно. Мунджо ответил: С коллегами? Ага. Ты у здания? — Чон У был очень горд этим ответом. — Эй, скажи Джиын, что мы заняты, — сказал Джэхо и щёлкнул его по лбу. — Или пусть приходит к нам. — Ещё щелчок. Чон У всё ещё ощущал эйфорию от своей маленькой победы в переписке и почти не заметил щелчков. Зато Юнджон театрально ахнула: — Оооо, харассмент! Это физический харассмент! Где ты? Чон У напрягал пьяный мозг, придумывая лучший ответ. Где он? Разве Мунджо действительно ожидал, что он скажет? — Чон У. Чон У. Эй! Он поднял взгляд и увидел настойчивое лицо Джэхо. — Я сказал, ударь меня. Отомсти, — сказал тот. Чон У застыл, уставившись на хёна. В глазах встали военные учения, удары кулаков по телу, хруст костей. Его руки были в крови. Лицо Джэхо напротив — тоже в крови. — Ой, он так напился, — сказала Юнджон, вырывая его из видения. — Вы… вы видели, как он только что посмотрел на тебя? — встрял Бёнмин. — У него был взгляд, как у убийцы! — Бёнмин-сси… — вздохнула Юнджон. Она звучала устало, но всё же потрепала его по волосам, отчего тот густо покраснел и замолчал. Этого должно было хватить ему на неделю фантазий. Они продолжали так ещё какое-то время — Чон У уже не знал, сколько именно. Час, может? Коллеги пили, болтали и жаловались на свои «проблемы людей с нормальной зарплатой и официальной работой». Самый большой вклад Чон У заключался в том, что он сумел вовремя остановиться, чтобы не стало плохо. Когда они шатаясь вышли из бара, ночь прошла без происшествий. Происшествие ждало их снаружи — в лице Со Мунджо. Он шагнул к ним из тени. Снова в чёрном — на этот раз в рубашке на пуговицах, лицо ещё более бледное, чем обычно. Чон У, увидев его, ощутил ярость: пошёл прямо к нему и встретил его мягкую улыбку толчком в грудь. Позади послышались восклицания коллег, но он не остановился, схватил Мунджо за ворот и вжал в промежуток между фонарями. — Что ты здесь делаешь?! — Ты сам попросил меня забрать тебя, чаги, — сказал Мунджо, ухмыляясь. Чон У уже закружилась голова от всплеска агрессии, а этот ответ только усилил его замешательство. Он ослабил хватку на рубашке Мунджо. — Что? — Проверь сообщения. Отпустив Мунджо, Чон У достал телефон — и едва поверил своим глазам. Сорок пять минут назад он сам написал Мунджо название бара, а следом сообщение: «Забери меня». Чон У поднял взгляд от телефона на Мунджо, глаза расширились. — Не виню тебя за желание сэкономить на такси. Я всегда рад помочь, — сказал тот слишком вежливо. Из миллиона вопросов, толпившихся в голове Чон У (и в основном обращённых к самому себе), наружу вырвался лишь один: — Сколько ты уже тут ждёшь? — Минут пятнадцать. — А… — Чон У снова посмотрел на экран, словно надеясь, что при повторном чтении в сообщениях обнаружится какое-то скрытое объяснение его собственным действиям. — Ты на сегодня закончил? Чон У кивнул. Голова была лёгкой, ноги — тяжёлыми. — Тогда мне отвезти тебя домой, чагия? Прежде чем Чон У успел кивнуть снова, в ситуацию вмешался Джэхо. Пока драка утихла, он начал подходить ближе. — Эй, что тут происходит? — потребовал он, используя тот самый голос, которым обычно подчёркивал свой «руководящий статус». — Ты, с длинными волосами, зачем пытаешься увезти моего донсэна? На лице Чон У отразилась гримаса. Значит, теперь они с Джэхо были не только «гендиректор и стажёр». — Чон У-я, ты этого человека знаешь? — спросил Джэхо, делая шаг вперёд. — Мы соседи, — пробормотал Чон У. — Что? А, в общежитии? — Да, — сказал Мунджо. — Мы очень близки. Чон У хотел наступить Мунджо на ногу за это, но в итоге сам споткнулся. Мунджо поддержал его за руку, а Чон У ответил злым взглядом. — Не думал, что Чон У-я с кем-то из соседей близко общается, — заметил Джэхо. — Недавно мы сблизились, — сказал Мунджо. — Мы оба художники. Чон У поднял на него глаза в замешательстве. — Нет? — Ну, не в одной области искусства, — поправил Мунджо. Джэхо продолжал смотреть на него с подозрением. — Художник, значит? Что-то в его тоне подтолкнуло Чон У к неожиданной реплике: — Он любит Рэймонда Чандлера. — Что? Лоб Чон У нахмурился, и он повторил настойчивее: — Хён, он тоже любит Рэймонда Чандлера. Мунджо тем временем достал телефон. — Чон У-я сам попросил меня его забрать, — сказал он и показал экран Джэхо. Вероятно, только те сообщения, где не упоминалось убийство. — Я как раз говорил, что сегодня буду неподалёку. Железные доказательства, похоже, наконец убедили Джэхо, что Чон У не собираются уволочь в какое-то подземелье для «немужских развлечений». — Ладно, — сказал он. — Извини, никогда не знаешь, какие извращенцы могут шататься вокруг, охотясь на пьяных. — Понимаю. Хорошо, что у Чон У-я есть такой человек, как вы, кто за ним присматривает, — сказал Мунджо. — Ну, я что могу — то делаю. Я ведь и работу ему устроил, знаешь. — Он живёт в комнате рядом с моей, — сказал Чон У. — Вот почему мы близки. — Боже, он и правда пьян, — сказал Мунджо, глядя на него сверху вниз. — Эм, оставлю его тогда тебе, — сказал Джэхо. — Следи, чтобы он не полез драться. Он… ну, ты сам видел, какой он бывает. — Конечно. Спокойной ночи, — ответил Мунджо. — И тебе. Когда Джэхо вернулся к любопытным коллегам, Мунджо ненадолго положил руку на плечо Чон У. — Пойдём, — мягко сказал он. Чон У покачиваясь послушно пошёл за ним и вскоре обнаружил, что они всего в минуте от машины Мунджо. Несмотря на то, кто сидел за рулём, вновь оказаться на сиденье было для его пьяного тела настоящим облегчением, и он почти сразу задремал, пристегнув ремень. Очнулся уже на дороге — и снова понял, кто был в водительском кресле. — Останови машину, — сказал Чон У. — Останови, придурок. Мунджо послушался: свернул на тёмную боковую улочку и припарковался у обочины. Чон У откинул голову на подголовник и уставился в потолок машины, уже не в силах собрать мысли в слова. — О чём думаешь, чаги? — спросил Мунджо. Чон У чувствовал на себе взгляд Мунджо. Казалось, его глаза видят в темноте так же отчётливо, как у ночного хищника. Зачем он вообще сказал Мунджо остановить машину? Что он хотел этим добиться? Замешательство сменилось раздражением. — Какого чёрта у тебя за проблема? — наконец выдавил Чон У, выбрав вопрос, который охватывал большую часть его мыслей. — Не совсем понимаю, о чём ты, — ответил Мунджо чуть более холодным голосом. — Прости, тебе нужно было что-то вроде: «Хён такой классный, что забрал меня сегодня! Вау, хён такой красавчик!»? Я даже не помню, чтобы писал тебе. Мунджо помолчал мгновение, а потом вдруг рассмеялся. Смех был хрипловатый, с каким-то щелчком, словно у сломанного вентилятора. Чон У так удивился, что перестал смотреть в потолок и перевёл взгляд на него. Мунджо смеялся до тех пор, пока не стал вытирать влагу из уголков глаз. — Знаешь, чаги, совсем не так я это себе представлял. — «Это» — что именно? Мунджо широко ухмыльнулся. — Ты мило выглядишь, когда дуешься. — Я не дуюсь, — сказал Чон У, хотя его губы были в таком положении, которое более трезвый он сразу бы узнал как «надутые». — Ты мне просто надоел. — Ты очень пьян, чаги. Чон У проигнорировал замечание. — Зачем ты сказал Джэхо, что ты художник? — Потому что я художник. — И в чём твой жанр? Ты рисуешь или что? — Я уже говорил тебе, чем занимаюсь. Я разбираю вещи, собираю их снова и создаю заново. Размытый ответ сводил с ума пьяный мозг Чон У. Он потянулся к Мунджо, будто собирался снова схватить его за воротник, но промахнулся и лишь ткнул пальцем почти у лица старшего, на котором играла насмешка. Чон У хотелось стереть это выражение. — Не знаю, за кого ты меня держишь, но сразу скажу: не стоит со мной играть, понял? Остановись. — Он сделал паузу, чтобы восстановить равновесие (и с гордостью отметил, что справился без опоры на Мунджо). — Я мог бы надрать тебе зад. Серьёзно. Я мог бы убить тебя. Теперь в глазах Мунджо появилось больше интереса, чем веселья. — Ты уверен в этом, чагия? У тебя уже был подобный опыт? Рука Чон У снова дёрнулась к вороту рубашки. — Когда я служил в армии, там был один офицер. Он всегда издевался над новобранцами. Чон У замялся, собираясь с мыслями — насколько мог. Когда он заговорил снова, его слова звучали одновременно как угроза и как исповедь. — Этот офицер слишком сильно их прессовал, избивал… Однажды он особенно взъелся на одного рядового. Не знаю почему. Но кто-то позвал меня помочь разобраться. Мы застали его прямо за этим. Я подошёл к нему и так избил… Я бил его до тех пор… Воспоминание смешивалось с сновидениями. В последнее время ему слишком часто снились подобные сцены, только лица и имена менялись. Но если напрячься, он мог всё же различить, что было правдой. — Я бил его, пока он не стал умолять меня сохранить ему жизнь. — Ты сохранил? — спросил Мунджо. Чон У кивнул. — Но он потом несколько дней провёл в больнице. Один день был без сознания полностью. Начальство узнало обо всём и перевело его на офисную должность. Я больше его никогда не видел. Когда он демобилизовался, то наполовину ожидал, что однажды встретит этого человека на улице. У него было ощущение: раз в армии такие встречаются, то и в обычной жизни тоже могут. Он говорил нечто подобное Пак Чан Хёну, единственному другу, которого завёл в армии: «Интересно, где прячутся такие безумцы на гражданке». С тех пор как он перебрался в Сеул, особенно гадать не приходилось. — Это был твой первый раз? — спросил Мунджо. Чон У несколько секунд смотрел на него. Ответ должен был быть простым, но в голове всплывали два: один очевидный, другой шёл издалека, настолько тихий, что его едва можно было расслышать. Взгляд, утонувший в тёмных, тяжёлых глазах Мунджо, будто уловил отблеск ответа где-то в глубине. Мунджо положил свою руку поверх его и направил её к своей шее. Чон У моргнул, ощутив биение его пульса и живое тепло кожи. — Я бы не сделал это вот так, — сказал Чон У. — А как? — мягко спросил Мунджо. Его пульс ускорялся под рукой Чон У, и тот почти не обратил внимания на вопрос. В голову нахлынули воспоминания позапрошлой ночи, смывая всё остальное. Прежде чем он осознал, что делает, Чон У потянулся вперёд, чтобы поцеловать Мунджо, его ладонь скользнула с шеи на лицо. Но Мунджо остановил его рукой на плече — не оттолкнул, но и не подпустил ближе. — Ты слишком пьян, чаги, — сказал он. — Всё нормально, — уверил его Чон У. — Мы оба этого хотим. Ты знаешь, что я хочу. Выражение лица Мунджо снова изменилось, на этот раз ближе к насмешке. — Я знаю. Но я не хочу, чтобы ты потом мог это отрицать. Рука Чон У соскользнула с лица Мунджо, и он тяжело выдохнул, откинувшись обратно на пассажирское сиденье. — Давай просто куда-нибудь съездим и немного подождём, — сказал он. — Через пару часов я всё равно буду этого хотеть. Мунджо улыбнулся и снова завёл машину. — Если так, то моя комната прямо рядом. Чон У шумно вздохнул. В этот момент он вспомнил, что Мунджо — сумасшедший (хотя на самом деле он никогда об этом и не забывал). — Кто вообще захочет трахаться в резиденции с этими тонкими стенами… — простонал он, откинув голову назад на сиденье, пока Мунджо выворачивал на улицу. — Аджосси, ты такой же извращенец, как этот тип из 313-й. В голосе Мунджо послышалась лёгкая усмешка: — Только для тебя, чагия. Чон У снова застонал. Сумасшедший и раздражающий. Зачем он вообще написал этому парню? Машина ехала всё быстрее, и мелькающий за окном пейзаж вызывал у Чон У тошноту. Он закрыл глаза. Он же обещал сегодня не блевать. Но кому именно он это обещал?.. — Я просто хочу, чтобы всё это закончилось, — пробормотал он, скорее себе, чем Мунджо. — Не переживай. Скоро всё закончится, — ответил тот. В голосе была мягкость. Слишком много мягкости. — Когда эта работа завершится, мы перейдём к чему-то новому. Чон У сжал веки крепче. В баре он выпил слишком мало воды, и теперь это давало о себе знать. — Перестань говорить мне всякие странности. Когда он рухнул на кровать в своей комнате 303, ему приснилось, будто он идёт по коридорам консерватории из своего романа, следуя за далёкой музыкой. На нём была армейская форма, а в руке — молоток. Смотреть на молоток он не мог, но знал: он залит кровью, и эта кровь капает на ковёр. Музыка доносилась из аудитории. Чон У вошёл в зал, и там было абсолютно темно, кроме света, пробивавшегося через верхнее окно, как в его комнате в «Эдеме» на рассвете. На сцене, в слабом освещении, Сo Мунджо играл на рояле. Чон У спустился по наклонному полу в сторону музыки и каким-то образом оказался тоже на сцене. Мунджо сидел сбоку на скамье, словно ожидая, что кто-то присядет рядом для дуэта. Чон У знал, что этот «кто-то» — он, и знал, что именно должен сыграть. Он подошёл к инструменту и положил молоток сверху. По крышке сразу потекла кровь, пока он садился на скамью. Руки Чон У тоже были в крови, и на мгновение он испугался испачкать белые клавиши. Но затем заметил, что руки Мунджо также перепачканы, и его длинные тонкие пальцы уже оставили алые следы на многих клавишах. Когда пальцы Чон У коснулись слоновой кости, ещё не успев нажать достаточно сильно, чтобы вырвалась нота, он проснулся.